Советник прочистил горло, встал в неудобную позу ораторов-гальтов — одна нога впереди другой, одна рука в воздухе, вторая держится за халат — и заговорил. Все худшие страхи Оты немедленно испарились. Эти слова, похоже, написала Иссандра и произнесла ртом мужа. Радость, что будут дети; темные годы, принесенные войной; пустой мир без детского смеха. И вот, наконец, темнота закончилась.
Ота почувствовал, что сам чуть ли не плачет. Он страстно желал, чтобы Киян дожила до этой ночи. Он надеялся, что боги — если они не только истории и метафоры, — донесут до нее эти слова. Старый гальт наклонил голову к толпе. Аплодисменты обрушились как потоп или землетрясение. Ота встал и протянул руку к Данату, Фаррер Дасин — к своей дочери. Будущие Император и Императрица встретятся сейчас в первый раз. Ота знал, что об этой ночи будут слагать песни.
Ана была прекрасна. Халат, который она носила, был сшит специально для нее и очень шел ей. Лицо было раскрашено в полной гармонии с волосами и золотым ожерельем. Данат надел черное платье, расшитое золотыми нитями и скроенное так, чтобы порадовать взгляд гальтов. Фаррер и Ота шагнули назад, оставив своих детей в центре возвышения. Данат попробовал улыбку. Глаза девушки затрепетали, щеки вспыхнули под краской, дыхание убыстрилось.
— Данат Мати? — сказала она.
— Ана Дасин, — ответил он.
Ана глубоко вздохнула, ее хорошенькое, похоже на розу лицо осветилось. Потом она заговорила сильным и уверенным голосом.
— Я никогда не соглашусь лечь с тобой. Если ты изнасилуешь меня, я позабочусь о том, чтобы об этом узнал весь мир. У меня есть только один любовник, Ханчат Дор, и другого не будет.
Ота почувствовал, что у него побелело лицо. Уголком глаза он увидел, что Фаррер отшатнулся, как ударенный камнем, и поднял руку к лицу. Рот Даната открылся и беззвучно закрылся, как у рыбы. Шептальники на мгновение замолчали, но, спустя удар сердца, из их ртов вылетели слова, которые никогда не вернутся обратно. Голос толпы взлетел вверх, словно вода мирового потопа грозила утопить их всех.
В последующие недели Маати тысячи раз снова переживал разговор с Семаем. Он вставал утром после ночлега на земле или на кровати постоялого двора, в которую упал прошлым вечером, и бормотал ответы на аргументы Семая. Он гнал усталого мула по заросшим тропинкам, пробиваясь через горячий влажный воздух, и, жестикулируя, говорил вслух. Он ел ужин под последними лучами летнего заката и ему казалось, что Семай сидит напротив, ошеломленный, пристыженный и, наконец, убежденный силой доводов Маати. И когда воображение Маати возвращало ему реальный мир, стыд от неудачи опять сочился в него.
Каждое предместье, который он проезжал, каждая грязная улица, на которой не звенели детские голоса, были упреком. А каждая встреченная женщина — обвинением. Он потерпел неудачу. Он приехал к единственному человеку в мире, который мог бы облегчить его бремя, и этот человек отказался. Лучшая часть лета была потеряна. Он мог бы провести это время с девушками, готовя грамматику и записывая в книгу. Эти дни уже не вернуть. Если бы он остался, мог бы произойти прорыв, в мире появился бы андат, и все бы планы Оты рухнули.
А что если, отправившись за Семаем, Маати потерял эту возможность? С каждым прошедшим днем это казалось все более и более вероятным. Когда деревья и олени речных долин уступили место высоким сухим равнинам между Патаем и разрушенным Нантани, Маати полностью уверился, что его ошибка обернулась катастрофой. Непоправимой. Еще одно обвинение против Оты Мати. Оты, императора, которому никакие правила не писаны.
Маати нашел большую дорогу, а потом поворот с нее, который вел к школе. Осталось полдня пути. До его студенток. До Эи. Он заночевал на перекрестке.
Он уже слишком стар, чтобы жить на спине мула. Лежа в тонких складках спального мешка, он чувствовал себя так, словно его избили. Его спина болела уже много дней. Боли стали настолько сильными, что он не мог крепко спать. А истощение, казалось, сделало мышцы еще слабее. На высокогорных равнинах по ночам становилось холоднее, почти по-настоящему холодно, воздух пах пылью. Он слышал как носятся ящерицы и мыши, как низко ухают совы. На него лился свет звезд, каждая точка света расплывалась в его старых глазах, пока все небо не стало одним светящимся облаком.
Было время, когда он лежал под звездами и различал созвездия. Было время, когда его тело могло отдохнуть на булыжниках, если возникала необходимость. Было время, когда Семай, поэт Мати и хозяин Размягченного Камня, смотрел на него снизу вверх.
Будет трудно рассказать Эе о поражении. Остальным тоже, но Эя знала Семая. Она видела, как они работали вместе. Другие могут быть просто разочарованы, но только Эя поймет, что он потерял.
