— Мы лечим только тех, кто сам этого хочет, кто пришел к наркомании не сознательно, а вследствие жизненной неустроенности, каких-то комплексов, человеческих заблуждений или стрессов, кто разочаровался, но не может остановиться сам. Вот таких мы лечим. Вот, скажем, был у нас пациент — насмотрелся порнографии, попробовал повторить увиденное и вдруг решил, что не соответствует сексуальному стандарту. Последовали попытки увеличить свою мужскую силу с помощью одного, другого наркотика, мало что получилось, перешел на героин, наконец, почувствовал себя секс-гигантом, менял женщин как перчатки, потом они стали ему не нужны. А дело-то было всего лишь в простатите, ну еще, конечно, хламидиоз, микоплазмоз, трихомонозный уретрит, как же без этого. К урологу нужно было вовремя сходить, а не садиться на иглу. Всех-то делов.
У Старухиной забился в конвульсиях пейджер, и она с милейшей улыбкой сообщила:
— Я вас покидаю, надеюсь, беседа доставит вам огромное взаимное удовольствие. — И упорхнула, представьте себе!
Турецкий даже ущипнул себя под столом, не мнится ли ему. Вот это сексуальное свидание, пофлиртовал так пофлиртовал, ничего не скажешь, Грязнов будет в полном восторге.
— Вы читали «Кубла хан» Колриджа? — спросил Дименштейн.
Турецкий неопределенно хмыкнул:
— Эта поистине гениальная поэма отмечена чертами воображения, на которое воздействовал опиум, — это необычайные космические превращения, отлив и прилив образов, это шедевр, навеянный сновидениями «купола удовольствий». Колридж — один из примеров наркоманов сознательных. Даже Сократ под воздействием наркотика видел сны, побуждающие его сочинять и культивировать музыку. Возможно, человек во время наркотического сна находится в состоянии сознания, особо расположенном к музыкальной композиции. Но если мозг не стимулировать наркотиком, приходится прибегать к голоданию и прочим ухищрениям. Голодание и изоляция — элементы, продуцирующие яркую образность и сновидения-песни. Исследователи индейских песен-сновидений считают, что недостаток пищи доводит мозг до сверхнормальной активности, подобно той, которую вызывает действие наркотиков.
— Но зачем в таком случае писать, если заранее обрекаешь себя на мучения? — обиженно буркнул Турецкий, с максимальной поспешностью допивая кофе и не имея ни малейшего желания оставаться здесь без Старухиной. — Не можешь творить без стимуляторов, — значит, ты не творец, значит, нужно переквалифицироваться в управдомы.
— А вы не способны расценить это как самопожертвование? Почему-то когда летчик-испытатель жертвует жизнью, когда врач работает в чумном бараке или ученый заражает себя новым вирусом, людям это понятно. А здесь ведь то же самое — человек желает познакомить своих братьев по разуму с новыми, доселе не изведанными ощущениями, поделиться с ними откровениями, которые посетили его. — Дименштейн был просто поэт.
— Как Джим Моррисон?
— Были и такие. Другой английский писатель, Томас де Куинси, в «Признаниях английского любителя опиума» описал те изменения в своих снах, которые он осознал, став приверженцем опиума. Его сновидения становились все более тягостными. Вот он не смог контролировать процесс и себя в нем. Его в сновидениях постоянно окружал моральный, духовный и физический террор, а центром переживаемого ужаса было гнетущее чувство дурной бесконечности. Но если вы осознаете пугающие образы как ваши собственные «мыслеформы», вы сразу освободитесь от страха перед ними.
Турецкий вышел от Дименштейна около пяти часов.
Минут пять, наверное, он стоял, приводя мысли в порядок. Потом поехал на Петровку, 38. Славка ведь еще на работе, подумал он. Не иначе сегодняшнее «свидание» со Старухиной — его рук дело. С Дименштейном он поддерживает какие-то отношения — это факт. Недаром Вовика к нему в клинику определил. Со Старухиной хоть и шапочно, но знаком — факт номер два. Меня уже поддевал по ее поводу — три. Один раз — случайность, два раза — совпадение, три — система.
Грязнов сидел у себя в кабинете и вроде как бы даже удивился его визиту.
— Что, уже справился? Торопливый ты какой-то, честное слово. Я бы на твоем месте на второй круг зашел.
Турецкий пропустил скабрезные грязновские намеки мимо ушей и выдержал паузу.
— Так, так. Значит, старого друга подставил? Ладно, запомним. Придет война — попросишь хлеба, — мстительно пообещал Турецкий.
— Погоди, это ты, что ли, старый друг, которого подставили?
— Ну вроде того.
— А кто тебя подставил?
— Мой старый друг. Догадайся кто.
— Неужели Костя?
Турецкий не выдержал:
— Засранец ты, Вячеслав Иванович, вот ты кто.
— Борисыч, ты не прав! — Грязнов посмотрел на часы и сгреб бумаги со стола в сейф. — Поехали; в виде моральной компенации, хотя и не понимаю, чем ты так расстроен, приглашаю тебя в гости к одному хорошему человеку, там поговорим.
— Что хоть за человек? — спросил Турецкий, когда они вышли на улицу.
— Я же говорю: хороший.
— А у него есть или возьмем по дороге?
— Обычно есть.
