Аркадий, ученик Мирзабая: Потому что инстинктивно воинственно не уважают народную культуру. Для европейца священник это завклубом и массовик-затейник. Как сказал Задорнов, «они не в Бога верят, они в костел ходят». По-моему очень метко. Для русских попы это или опиум для народа или недобитая национальная культура, которой вроде надо соответствовать. Для азиата дервиш это святое. Думаю даже, что для каждого. Восток — дело тонкое. А Словин похоже — Двуликий Янус. По-хорошему. Как говорится — настоящий еврей это тот, кто все давно понял. Внешне он говорит и пишет одно, а думает совсем другое. Эпизод в туалете Верховного суда Литвы он не вспомнит, но там он очень легко принял и согласился с моими аргументами. Потом писал опять, что положено. Сейчас то же самое пишет. Опять правильно. И вдруг объявляет смерть прокурора небесной карой. Нормальный советский двуликий писатель. Оглашать свое настоящее мнение он не будет. Не то воспитание. Если только случайно проговорится. Люди, у которых есть нездоровые тайны, обладают неожиданной способностью. Онипроговариваются. Неважно, осознают они эти тайны или не осознают. Но рано или поздно происходит проговорка. Озвучиваются чувства, укрываемые в обычном состоянии, это ведь тоже своего рода груз, и его держать надо. Видимо, усталость накапливается. Не должны они признаваться. Не должны разглашать свои истинные чувства к Талгату прям по первому требованию. Наоборот. Все должно скрываться со всей тщательностью вплоть до самоуверения в подлинности объявляемого. Талгат ни под каким видом не должен осознаваться его сторонниками в отрицательном виде. Это могут только незаинтересованные независимые посторонние. И потом Талгат был не только сыном и мужем. Это еще и общественный символ. То, что люди хотят — возможно! Вот вам пример! Старайтесь! Общественный символ должен быть без солнечных пятен, т. к. дело вообще не в нем, дело только в том, что его сопровождает и уже давным-давно является очень нужным и полезным всем и каждому. И все же носимые в душе проблемы сужают возможности, упрощают фантазию, делают жизнь странноватой, а слова — искренними не к месту.
Димамишенин: Вы склоняете меня к идее поверить тому, что Талгат придумал определенные роли для Абая и Мирзабая в только своей собственной и известной ему одному пьесе. Роли, которые они играть не могли и не хотели. Он стал учеником Своего собственного учения и пытался навязать им определенные роли в нем. Он учился только Тому, что внушал себе. То есть Талгат маниакально искал гуру. Иначе бы не пришел к такому результату.
Аркадий, ученик Мирзабая: Ни разу не пожалел, что решил быть с Вами откровенным, Дима.
Димамишенин: А Мирзабай умеет исцелять, Аркадий? Есть свидетельства, что он, как Гриша Распутин, гладил ребенка по голове, приговаривая, и тому становилось легче, что делал пассы руками, и у людей исчезали недомогания и боли. Что в доме Мирзабая многим больным становилось тут же лучше. Обладает Мирза какими-то экстрасенсорными способностями?
Аркадий, ученик Мирзабая: Хороший вопрос. Мирзабай был доброжелателен. Такое отношение, возможно, кому-то давало психотерапевтический эффект. Если болел зуб, Мирзабай давал таблетку анальгина. Возможно, ему известны какие-то рецепты бытовой медицины. На эту тему ничего сказать не могу.
Димамишенин: И никаких денег не требовали?
Аркадий, ученик Мирзабая: Никогда. В форме требования разговоров о деньгах не было. Тема денег звучала только в допустимом социально-шуточно-бытовом варианте. (Типа — Эй, дай 500 рублей, а то прокляну!) Деньги я посылал сам. При встречах из рук в руки деньги никогда не передавал. Что я, шуток не понимаю? Нет чувства юмора, — считай калека.