— Какого греха? — спросил Пасфёро.
— Разве ты ничего не слышал о
— Нет, — ответил Виллель.
Он чуть было не спросил о новых подробностях, но чутьё предостерегло его — этим вечером его едва терпели.
— К слову, — продолжал Буафёрас, — я забыл рассказать вам, что стало с тем англичанином. Боги посчитали, что он недостаточно очистился от своих грехов, или же грехи Оксфордского университета были слишком тяжелы. Во время второго прыжка у него скрутило парашют и он разбился.
Опершись на балюстраду, увитую сиреневыми бугенвиллеями, де Глатиньи и Эсклавье смотрели на город Алжир. Они только что проснулись и, босиком, в халатах, ждали, когда Махмуд принесёт им завтрак на террасу. Старый друг де Глатиньи, Этьен Венсан, предложил им, пока они остаются в городе Алжире, пожить на его вилле с террасы Сен-Рафаэль[180].
Де Глатиньи любовался белым городом, который правильными ярусами поднимался над заливом, где два грузовых судна, отсюда совсем крошечные, выписывали в утреннем море, гладком и сером, как шёлк, две длинные параллельные линии. Не оборачиваясь, он тихо произнёс:
— Мой друг-моряк однажды сказал, что ранним утром на высотах города Алжир у воздуха есть особое свойство не похожее ни на что в мире, — смесь запахов солёной воды, дёгтя, сосны, оливкового масла и цветов. Мне нравится город Алжир, но он вызывает лёгкое беспокойство. Этот город сбивает с толку, и он всегда удивлял меня своей реакцией. Жители города Алжир… ну, достаточно взглянуть на Венсанов… У них две тысячи гектаров виноградников, а их семья относится к числу самых богатых колонов в Митидже[181]. Само собой, Этьен склонен судить о людях, скорее, по количеству виноградных лоз или апельсиновых деревьев, которыми те владеют, а снобизм Жюльетты — то, что в целом присуще богатой провинциальной буржуазии…
— Я никогда раньше не видел тебя таким лиричным, Жак. Это всё воздух города Алжир?…
Эсклавье вдохнул морской бриз, чтобы ощутить запах соли, дёгтя, сосны и оливкового масла, о которых упоминал де Глатиньи, но воздух города казался каким угодно, только не пьянящим. Он нашёл его довольно пресным и грязным.
— Этьен Венсан был со мной в Италии, — продолжал майор. — Его ранило на берегах Гарильяно[182], и он просто чудом остался жив. Он принадлежал к тому выпуску Шершеля[183], все аспиранты которого были убиты или ранены, выпуску черноногих или беглецов из Франции. Этьен обожает свою землю со свирепостью севенского крестьянина[184], свой городок — точно средневековый буржуа, готовый в любой момент взять пику и шлем и встать на городских валах, а Францию — с простодушием
— Нет, — сказал Эсклавье. — Я дитя Средиземноморья. Я обожаю солнце, праздность, пустую болтовню и девушек с хорошей фигурой. У меня есть некоторое пристрастие к юриспруденции и риторике, оживлённым кафе и Республике, к светскому образованию и великим принципам. Я, конечно, потомок многословных и демагогичных греков и высоких чинуш Рима, но мне не нравится город Алжир.
— Здесь у тебя есть море и солнце. Люди красивы, молоды и хорошо сложены: девушки — длинноногие и загорелые, юноши — мужественные и мускулистые.
— Да, но они разговаривают… и с таким акцентом — я вульгарнее в жизни не слышал.
— Как и на юге Франции у тебя также есть уличные кафе с игроками в
Эсклавье покачал головой.
— Тебе никогда не соблазнить меня городом Алжир. Это пуританский город, пуританский на манер Испании. Девушки тут прелестны, но очень уж старательно берегут свою девственность, потому что это валюта, которая до сих пор в ходу среди берберов. Похоже, что для этих новоиспечённых парвеню деньги — единственное мерило ценностей. Я нахожу самодовольство и показуху этих выскочек ещё невыносимее, чем отношение арабов. Их разговоры, которые вертятся вокруг интимных сравнений, их понятия о чести, которые ограничиваются чреслами, беспрестанное подтверждение мужественности… всё в них отталкивает меня.