Центурионы полностью

Голос, словно учёный-химик, дозировал их голод, усталость и отчаяние, чтобы довести до той точки, когда он наконец сможет поработать над ними, сломленными и невменяемыми, и натаскать против их прошлого, сосредоточившись на том, что всё ещё осталось в них — простейших рефлексах страха, усталости и голода.

Он продолжал непрерывно собирать их на «сеансы обучения». И однажды начал яростно поносить французское командование, которое только что отказалось принять раненых из Дьен-Бьен-Фу.

Как бы в подтверждение его слов, налетели французские ВВС и разбомбили дорогу.

После ночного марша, который был утомительнее обычного, он продолжал рассказывать им своим ровным, безличным, безжалостным голосом:

— Мы обязаны заставить вас идти ночью, чтобы защитить вас от бомбардировок вашей собственной авиацией. Вот к чему ведёт капитализм с его внутренними противоречиями.

Это Пиньер просто не смог переварить. Он повернулся к Буафёрасу и спросил:

— Что, чёрт возьми, он имеет в виду под «внутренними противоречиями капитализма»?

— Не осмеливается вести такую войну, которая необходима для самозащиты. Не перестраивается и не переделывает себя, чтобы перенести войну во вражеский лагерь; запирается в башнях из слоновой кости; не сражается по ночам; нанимает наёмников — таких как мы, например, — вместо того, чтобы бросать в бой всех, кто стремится к выживанию капиталистической системы; использует деньги и технологии как замену веры, забывая, что народ — главная движущая сила всех стремлений; развращает его современными удобствами вместо того, чтобы сохранять их стойкость и бдительность, предлагая ему какую-то обоснованную цель в жизни…

Бледный и измождённый Мерль сердито возразил:

— Народ тоже любит комфорт. В Европе он открыл для себя холодильник и телевизор. Арабы тоже пристрастились к комфорту и индусы, и китайцы, и патагонцы. Когда я вернусь во Францию, я лягу на спину и буду просто плавать в этих удобствах. Я стану пить только охлаждённое и лежать в кровати только с милыми чистыми девчушками, которые моют свой зад ароматической водой.

— Цивилизация холодильника и биде, — усмехнулся Эсклавье.

Седьмого июня Эсклавье украл у одного из бо-дои штык, а восьмого они переходили реку вброд. Несколько сотен кули работали в темноте, ремонтируя мост при свете бамбуковых факелов, и каждая артель с помощью лозунгов и песен поддерживала иллюзию лихорадочной активности.

Звук самолёта над головой заставил их остановиться, и все факелы мгновенно погасли. Полная тишина воцарилась как среди кули, так и среди пленных.

Внезапно Лескюр разразился безумным хохотом.

Два офицера из соседней группы попытались прорваться к нему, но их быстро вернули, сбили с ног прикладами винтовок и потащили перед товарищами.

Казалось дни снисхождения закончились, и Лакомб, который отошёл в подлесок, чтобы облегчиться, оказался связан, как будто тоже пытался бежать.

Он скорбным голосом заявил о своей невиновности и был избит за свои стенания.

Буафёрас, внезапно ощутив беспокойство, подслушал разговоры часовых — Женевская конференция провалилась. Число связанных пленных увеличивалось с каждым днём.

Тонкин теперь уступил место Аннаму. Стало чрезвычайно жарко, на сцене, кроме бесчисленных и прожорливых москитов, появились пиявки.

Ни разу дни и ночи не менялись в своей рутине. Дневной свет означал возню с рисом и время отдыха среди туч москитов; как только наступала ночь, бо-дои зажигали факелы и возобновляли свой поход через лес и рисовые поля.

Лакомб, чьи руки были связаны за спиной, всё время спотыкался — гротескный Христос с отвислыми щеками, похожими на зад старой карги. Он даже больше не просил Пиньера помочь ему. Несправедливость, чьей жертвой он стал, поразила его настолько, что лишила сил протестовать. Должно быть в делах Вседержителя что-то серьёзно пошло не так, если вьеты поверили, что он способен на такую неправильность, как попытка к бегству! И всё же он был готов полюбить Вьетминь и поверить во всю их чепуху. В первую очередь он всегда выступал за всеобщий мир. Интендантство не имело никакого отношения к войне, офицер снабжения был просто бакалейщиком в распоряжении армии, и после отставки он всецело намеревался открыть магазин в Бержераке, где жила семья его жены.

Он почувствовав, как чья-то рука позади него ослабила путы. Это Махмуди сжалился над ним.

— Они увидят, — запротестовал Лакомб, настояв на том, чтобы вынести наказание, хотя оно и было несправедливым, чтобы показать свой благожелательный настрой.

— Оставь его в покое, — сказал Пиньер. — Разве ты не видишь, что ему это нравится? Он играет во всё это.

По колонне прошёл бо-дои, и Лакомб вывернулся из рук Махмуди, глубоко вздыхая, чтобы часовой услышал и сам заметил глубину его страданий. Он продолжал идти, семеня по дороге.

Многие были измучены дизентерией и «ходили» кровью. Голос велел оставить их в деревнях, через которые они проходили.

— Наша санитарная служба позаботится о них, — пообещал он.