С момента возвращения Жак без конца рассказывал об этом типе Эсклавье и обо всех его выходках, о каком-то бродяге по имени Буафёрас, о Пиньере и арабе Махмуди, и о некоем Распеги — безграмотном типе, которого назначили полковником, и который в прежние времена всю свою жизнь был бы унтер-офицером.
На следующий день после его возвращения они вместе отправились обедать с полковником Пюисанжем, который, как говорили, имел значительное влияние за кулисами армии.
Был там и генерал Мели из Министерства национальной обороны, и за вечер всплыло имя лейтенанта Маренделя.
Опустив веки, что придавало ему отдалённое сходство со сфинксом, Пюисанж заметил:
— Я получил доклад об этом офицере. Похоже, за время четырёхлетнего плена коммунисты довольно основательно его обработали, и он сам фактически стал одним из них. Родители у него состоятельные — мы собираемся попросить его уйти в отставку.
Клод де Глатиньи видела, как краска сошла с лица мужа, и он внезапно повысил голос:
— Если вы сделаете это, господин полковник, это будет довольно грязный трюк, помимо того, что станет преступлением против армии.
— Но, капитан, его можно признать инвалидом. Мы можем списать всё на малярию — это было сделано ещё до того, как вы узнали…
— Лейтенант Марендель был одним из тех немногих среди нас, кто разбирался в революционной войне. Его поведение в лагере было выше всяких похвал, я могу поручиться за это… Он исключительный человек, господин полковник…
Полковника Пюисанжа предупредили, что любой, кто побывал в лагере Вьетминя, выйдя оттуда, уже никогда не будет прежним. Но для де Глатиньи измениться до такой степени — действительно невероятно. И всё же он не мог потерпеть такого отношения от одного из своих младших офицеров, хотя ему и пришлось смягчить неизбежный выговор, сделать так, чтобы он прозвучал дружеским увещеванием, поскольку капитан принадлежал к могущественному клану.
— Я не сомневаюсь в надежности вашего мнения, мой дорогой Жак, но, возможно, атмосфера лагерей и бесконечная пропаганда, которой вы подвергались, исказили его. Армия — это одно, политика — другое, а выражение «революционная война» является абсолютным отрицанием наших традиций.
— Любая война неизбежно становится политической, господин полковник, и офицер без политической подготовки вскоре окажется неэффективным. Часто слово «традиция» служит только лишь для того, чтобы скрыть нашу лень.
Затем вмешался генерал Мели. У него был прекрасный послужной список и, по слухам, проблемы с простатой. Его снежно-белые усы шевелились с каждым произнесённым словом:
— Мы знаем, как сильно вы страдали, мой юный друг… Франция сильно вас подвела. Вам пришлось принимать решения, которые часто выходили за рамки ваших возможностей. Я думаю, что армия покончила с «операциями» такого рода. Она должна восстановить свои прежние позиции, возобновить традиции… И для этого нам придётся изгнать несколько паршивых овец…
Клод жестом велела мужу оставить этот вопрос. Но Жак настаивал:
— В таком случае, господин генерал, мы все паршивые овцы — все, кто был в маки, кто служил в Первой французской армии[94] или войске Свободной Франции, кто воевал в Индокитае, кто околевал от голода на дорогах Тонкина, все, кто верил, что армия должна быть в народе, как рыба в воде. Это писал Мао Цзэдун, и, проигнорировав его теории революционной войны, мы заслужили наше сокрушительное поражение. Если вы избавитесь от всех нас, что останется от армии?
Полковник Пюисанж вонзил нож в скатерть. Де Глатиньи оказался заражён ещё сильнее, чем он думал — цитировал Мао Цзэдуна, коммуниста, следовательно, читал коммунистические книги. О, если бы только все эти паршивые овцы не были нужны для ведения войны, как легко они вскрыли бы этот нарыв!
Он пришёл на помощь генералу:
— Это всего лишь частный случай, вопрос о лейтенанте Маренделе. Я чувствую, что простое дисциплинарное взыскание против него…
— Я чувствую, что любые дисциплинарные меры против него поставят под угрозу моральный дух армии и будут крайне нежелательны и непопулярны среди друзей лейтенанта Маренделя…
— Один из которых вы.
— Один из которых я.
Разговор за столом прекратился. С трудом хозяйка дома перевела его на театральную постановку, которая была у всех на слуху. Капитан де Глатиньи больше не раскрывал рта.
После ужина к нему подошёл какой-то лейтенант, сидевший в конце стола, и Клод поняла, что тот поздравляет капитана. Лейтенант побывал в Индокитае.
Но Пюисанж отвёл молодую женщину в угол гостиной.
— Дорогая моя Клод, вы должны обуздать язык капитана — не будь мы тут среди друзей, людей одного социального положения, этот случай мог бы оказаться чрезвычайно серьёзным и вредным для карьеры вашего мужа. Он должен избавиться от этих своих идей. Вы можете в этом помочь. Похоже, он симпатизирует коммунистам…
— Жак — и коммунист!
— Так далеко я не зайду. Прочные традиции, искренняя вера в бога и любовь к профессии помешали бы ему так опуститься, моя дорогая.
В машине, стареньком «мерседесе», который они привезли из Германии, Клод с ужасом в голосе спросила у мужа: