Чад замер, держась за ручку двери, и закрыл глаза, пытаясь уловить направление назойливого шума, вызывающего дрожь. Кожа в районе поясницы взмокла, и тонкие струйки побежали за пояс брюк. И вдруг тишина, грозный шум смолк так же неожиданно, как и появился. Чад распахнул глаза, ожидая вновь увидеть коридор и привычную обстановку, но его сковала оторопь, когда он понял, что стоит не у двери в свою комнату, а внутри объятой сумраком бетлемской галереи. Светильники были погашены, но он узнал очертания двух статуй, формы которых обтекал неясный лунный свет. Как он оказался здесь, как попал внутрь? Все, что он помнил, – лишь тьма, внезапно опустившаяся на его разум. Быть может, она и привела его сюда, перенесла на могучих крыльях, выкрав фрагмент его памяти. Теперь он здесь, пылающий и дрожащий, чувствует прямой взгляд каменных глаз. Неужто это они вызвали его? Звон не этих ли цепей он слышал?
Некто, заключенный в каменный мешок, призвал его для того, чтобы открыть тайну, указать путь и разделить с Чадом мучительные часы нового опыта. «Что ж, я здесь и готов внимать тому, что таится на дне этой горестной души», – подумал Чад в смиренном сострадании.
– Я слышал твои цепи, когда ты бродил по коридору, словно призрак, – тихо произнес он, обращаясь к статуе Мании. – И знаю, тебе не дано сбросить их. Ты навсегда заключен в оковы, как всякий, кто утерял себя. Но ты все еще человек, а значит, ты паришь – быть может, не в этом мире, но там, куда умыкнула тебя коварная болезнь. Туда, где души таких же, как ты, безжалостно стреноженные, мечутся, рвутся на свободу. Тщетно. Ты обречен бродить целый век и следующий тоже. И много веков после ты не узнаешь освобождения, навеки проклятый, погребенный, окаменевший. Прими мое сочувствие, несчастный, я горюю о твоей утрате! И все же не ведаю, как далеко ты ушел от себя и есть ли путь обратно. Я ощущаю твой взор, даже когда ты не смотришь на меня; ведь глаза бессильны там, где сердце кричит от боли.
Чад протянул руки и обхватил холодную напряженную шею.
– Отчего я так болезненно неспокоен? – проговорил он с чувством и все возрастающим волнением. – Ответь мне… – взмолился Чад, ощущая необходимость выговориться. – Почему мне не дано то, что даровано другим? Я так старался, верил, что сумею выдвинуться, стоит только захотеть, но все это не имеет смысла. Теперь я понял. Пока моя душа заключена в тело и это тело здраво, мне не достигнуть совершенства, не притронуться к вечности. Пока я умею дышать ровно, мои руки будут исторгать лишь полотна скучные, как пороховая дробь, а взор искать лишь отвергнутые всеми сюжеты. Почему мы так страшимся быть иными? Зачем идем по однажды протоптанной тропе? Говорят, что ученик, отрицающий учителя, нуждается в нем больше всего. Я запутался. Кажется, на свете нет никого несчастнее меня. И в то же время я благословлен способностью думать о своем предназначении и слышать его зов. Он не позволит сдаться, он движет мною. Но что это? Я снова слышу звон, теперь он похож на набат. Все вокруг приглушено, будто слух мой поврежден. Почему я узнаю этот далекий перелив, словно когда-то я уже откликался на него? Он отдается во мне мириадой маленьких взрывов, где каждый – это чудо, а внутри еще сотня тысяч других, осознать которые я не в силах. Как полны мы необъяснимого, как глубоки человеческие страдания! Кто поможет распознать каждое, связать между собой, облечь в смысл и пустить, словно бумажный кораблик, в лоно неслышно бегущего потока? Я ощущаю неизбежность, она нетерпима к промедлению и напоминает мне плач ангела.
Ноздри Чада затрепетали, когда он ощутил резкий, пронзающий обоняние запах грязной собачьей шерсти. Чад знал наверняка, что в Бетлеме нет собак, но запах был так отчетлив, что он принялся озираться. Глаза его не привыкли к темноте, все вокруг дышало непостоянством и походило на ночной мираж: потолок провис, а стены грозно сдвинулись. Картины, висящие на них, проступили с ослепляющей четкостью, как бывает во сне, когда из-за пластичности спящего сознания формы раздвигаются и сжимаются без всякого порядка. Но Чад не спал, глаза его хоть и не видели многого, но были напряжены, зрачки мерцали в темноте, каждая клеточка тела трепетала. Он вертелся на месте, то и дело отшатываясь от надвигавшихся на него полотен, которые, обозначившись, приобрели гротескный, пугающий вид. В страхе он припал к полу, когда потолок начал спускаться ему на голову, сливаясь с вереницей мозаичных пятен, которыми была испещрена реальность вокруг. Не в силах выносить этого, Чад зажмурился и пошатнулся. Тотчас все стихло: и колокол, и цоканье собачьих лап по полу, и скрежет деревянных рам, и грозный утробный гул, идущий от каменных изваяний. Он открыл глаза.
