– Сережа… – ее отрывистый шепот вырвался у нее непроизвольно и был, скорее, похож на неуверенную просьбу, чем на протест. Чуть отстранившись, я спросил:
– Ты хочешь, чтобы я прекратил?
Глядя мне прямо в глаза, она чуть качнула головой, и улыбка на ее губах стала чуть виноватой.
– Я, наверно, просто… боюсь, – с этими словами она плотно прижалась ко мне всем телом, словно давая разрешение продолжать ласки. Мир закружился, сливаясь очертаниями, и уменьшаясь в размерах, превращаясь в особенное место для двух бьющихся в унисон сердец, затем произошло то, что происходит между мужчиной и женщиной. Мы оказались в кровати, где прошло ее посвящение в женщину, через кровь и боль, смущение и страсть. Не обошлось у нас и без нюансов. В какой-то момент, начав издавать сладострастные стоны, она вдруг резко замолчала. Когда я деликатно поинтересовался, что сделано не так, после минуты мучительных сомнений, мне было тихо сказано, что она испугалась своей страсти, испугалась показаться непозволительно распутной, после чего мне с трудом удалось подавить готовый вырваться у меня смешок.
Несколько часов пролетели как одна минута. Потом она долго приводила себя в порядок, а затем мы пили чай. Почти по-домашнему. Внешний мир снова исчез, оставив круг теплого оранжевого цвета, льющийся от абажура, аромат свежезаваренного чая, тиканье настенных часов и нежную улыбку самой красивой девушки на свете. В этой тихой, умиротворяющей обстановке было нечто хорошее, доброе, уютное.
Всю обратную дорогу Светлана молчала и, только когда мы оказались у ворот ее дома, сказала:
– Сережа, я просто не могла подумать, что ты можешь быть таким ласковым, добрым и чутким.
– Света, ты мое чудо. Мне было очень хорошо с тобой.
В ответ она мягко улыбнулась и произнесла:
– Мне надо идти. Поцелуй меня на прощанье.
Новый, 1917, год я встречал в семействе Антошиных. Мое опасение, что будет много гостей, рассеялось сразу, стоило только переступить порог дома. Не было слышно ни шумного веселья, ни выкриков, ни громкого смеха – обычных компонентов многолюдного праздника, а был слышен невнятный шум двух или трех голосов, негромкий смех и музыка. Кто-то играл на рояле и пел. Голосок был молодой и звонкий, но пел с душой, добавив слезинку в голос. Я прислушался.
Гори, гори, моя звезда,
Гори, звезда приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда.
Сойдет ли ночь на землю ясная,
Звезд много блещет в небесах,
Но ты одна, моя прекрасная,
Горишь в отрадных мне лучах.
– Лизавета Михайловна, – уточнила горничная, заметив, что я прислушиваюсь. – С чувством поют. Позвольте вашу одежду, сударь.
Отдав пальто, шапку и перчатки, я поднялся наверх. Переступил порог гостиной, и первое, что мне бросилось в глаза, – пушистая елка, сиявшая праздничными свечами. Ее ветви были щедро увешаны самыми разнообразными игрушками, между которыми висели мандарины, блестели яркими обертками конфеты и матово отсвечивали сладкие марципановые фигурки. На самой верхушке сверкала большая серебряная звезда. Увидев меня, первой с кушетки вскочила Светлана, за ней поднялся хозяин дома. Лиза, сидя за роялем ко мне спиной, обернувшись и увидев меня, ударила несколько раз сильно по клавишам, вызвав мощные и громкие звуки, потом вскочила и подбежала ко мне с криком:
– Дед Мороз! Дед Мороз! Он подарки нам принес!
– Здравствуйте, Елизавета Михайловна! Вот вам подарок, который не успел подарить к вашему дню ангела!
– Ой! Спасибо!
Под хруст разворачиваемой бумаги я поздоровался с отцом и его старшей дочерью:
– Добрый вечер, дорогие хозяева! Принимаете гостя?!
Только я успел перехватить радостно-счастливый взгляд Светланы, как раздался восторженный крик ее сестры:
– Папа! Света! Вы только посмотрите, что мне подарили!
– Какая прелесть! – воскликнула Света, прижимая руки к груди, а хозяин только крякнул, глядя на пасхальное яйцо, усыпанное серебряными цветочками, где на каждом листике лежала капелька росы – бриллиант.
– Папа, подержи! – она сунула футляр отцу и, открыв яйцо, снова закричала: – Ой! Смотрите! Какая красота! Внутри – серебряный ангелочек!
– Фаберже? – с явным удивлением в голосе спросил Антошин.
Я согласно кивнул головой и только сейчас понял, как сильно его озадачил. У меня не было сомнений, что младшая дочь уже поделилась с папой своими впечатлениями после того, как навещала меня со Светланой в госпитале, но если до этого у Михаила Антоновича были определенные сомнения, ведь Лиза – известная выдумщица и болтушка, то теперь он получил весомое подтверждение ее словам. Внутренне усмехнувшись, глядя на несколько растерявшегося хозяина, я спросил его:
– А что, больше гостей не ждете?
