Пост-эпизод к «Орисону». Немного всякой ерунды про мифологию и неизбежную колонизацию. И кое-что еще.
Сегодня пятница, поэтому они уходят с работы пораньше и едут, никуда не сворачивая, на север от Вашингтона – прочь от того, чем стала их жизнь. Едут, не останавливаясь, пока город не превращается в тоскливое размытое пятно в зеркале заднего вида. Ее машина так и осталась на стоянке Гувер-билдинг, хотя не далее как сегодня утром они, аккуратно следуя невысказанному соглашению, осмотрительно прибыли туда каждый на своей. Как будто не принимали вместе душ всего час назад, как будто не ласкали скользкую от мыла кожу друг друга. Как будто не смеялись, когда он слепил из ее липких от шампуня волос рог единорога, как будто она не дразнила его: мол, зря он столько лет растрачивал время и силы в поисках неуловимых мифических созданий, когда одно из них было прямо у него под носом с самого начала.
«Да. Я тоже об этом подумал», - сказал он с тронувшей ее неожиданной искренностью в голосе и перевел взгляд на свои худощавые ноги, словно признавался в чем-то постыдном, а потом опять посмотрел ей в лицо. И целовал ее - снова и снова, пока они смывали с себя остатки геля.
Сейчас он ведет машину по бесконечным городкам Мэриленда и, проехав мимо «Бордерс», «Блокбастер» и «Ред Лобстер» (2), поворачивает направо. Наверняка это уже Пенсильвания, хотя если на дороге и стоял указатель, ни один из них не обратил на него внимания. Она едва заметно улыбается, проигрывая в мыслях сегодняшнее утро, и, протянув руку, мягко сжимает его бедро, напоминая себе, что они едут не в Аллентаун, и не домой, и не в очередное логово затаившегося кошмара, что больше они не дрейфующие по одиночке суда, что ей позволено касаться его.
Работа на этой неделе выдалась скучной и однообразной – именно в том смысле, в каком скучна и однообразна работа большинства людей: ничего, кроме напряженных встреч в душных кабинетах, обсуждений бюджета и распределения средств. Такие дни должны были бы казаться облечением в сравнении с их обычными буднями. Но благодаря постоянным и давно приевшимся намекам начальства на то, что они с напарником заняты одной-единственной целью – обманывать и обкрадывать американских налогоплательщиков, никакого облегчения они не приносят. Желание оказаться где-нибудь в другом месте мучило ее с утра и до самого вечера – навязчиво, как это бывает, когда чешется где-то в середине спины, куда никак не дотянуться, а Малдер стучал карандашом по блокноту, ерзал в кресле и высовывал ноги в проход, словно неугомонный семиклассник. Учитывая, что будущее человеческой расы было окутано мраком неизвестности, и лишь она, одна из немногих, обладала хотя бы толикой знаний о грядущих событиях, неотступная тревога, похожая на гудящий рой пчел (немудрено догадаться, откуда взялось это сравнение), стала для нее нормой. В любом случае, обсуждать и прогнозировать уровень преступности на несколько лет вперед казалось ей пустой затеей.
В середине рабочей недели им представилась возможность уехать в Эль-Пасо - расследовать серию смертей, которые, если верить Малдеру, стали ни чем иным, как результатом древнего ацтекского проклятия. Ей не хотелось ехать, что ее саму нисколько не удивляло. Самая большая странность состояла в том, что и у Малдера, казалось, не было ни малейшего желания отправляться на дело. По крайней мере, такого сильного, как обычно. Она убедила его – подозрительно легко, что причиной смерти этих людей, скорее всего, стал ботулизм. Очевидная натяжка: это вынуждена была признать даже сама Скалли.
Что-то надвигалось на них. Какая-то перемена галактического масштаба. Расплата за все грехи. Она ощущала ее приближение, как собака чует почтальона, когда тот еще в трех кварталах от дома. Эти флюиды, это глобальное смещение атомов, этот момент затишья, когда небо зеленеет и все вокруг затихает за мгновение до того, как налетит смерч, вызывают у Скалли желание затаиться, держаться как можно ближе к дому, как можно ближе к Малдеру. Он чувствует то же самое, в чем у нее практические нет сомнений, хотя они ни разу не обсуждали эту тему. Она не желает ничего знать, пытается оградить себя от любых конкретных фактов, чтобы не подпускать к себе даже мысли о тех последствиях, которые может повлечь за собой обладание этой информацией. Точно так же она долгое время делала вид, что не замечает, как чувства Малдера неизбежно становятся глубже, сложнее и приобретают несомненно сексуальный характер. И по тем же причинам. Но она знала. Знала. Как знает сейчас.
