В памяти всплыли байки из семинарии. Этим страшным орудием пыток зачастую истязали попарно. Как правило, сообщников. Штыри смазывались топлённым салом и вводились в заднее отверстие находящимся в разных клетках жертвам. В помещение мехами нагнетался горячий воздух. У края каждой клетки устанавливался чан с водой. Жертвы испытывали невыносимую жажду. Рано или поздно, эта жажда гнала их к спасительной жидкости. Сын фермера тряхнул головой, отгоняя возникшие перед взором образы.
Бенджамина со товарищи привезли уже затемно. Повозка подъехала со двора и остановилась перед дверью из клёпанного железа. Двое измазанных сажей мордоворота пинками высадили мужчин и загнали в тёмное помещение. Женщину и девочку увели монахини, подошедшие аккурат к приезду повозки. Что с ними стало в дальнейшем, сын фермера не знал.
Пленители вели себя неадекватно. На любой вопрос ответом служил тычок или ещё хуже, пинок. После нескольких попыток узнать причину задержания, все успокоились и решили дожидаться развития событий. В этом ожидании они просидели больше часа.
Где-то наверху лязгнул засов. Заскрипела открывающаяся дверь. Некто смачно сморкнулся и выругался. По каменным ступеням застучали каблуки.
– Эй! Хватит дрыхнуть! Поднимай свою задницу, – коренастый мужик в затёртом кафтане с чувством пнул прикорнувшего на топчане худощавого парня. Тот вскочил, словно ошпаренный и уставился на своего обидчика.
– Ты чего творишь, гадина? Ноги что ли лишние?
Крепыш с презрением прищурился. На широких скулах заиграли желваки. Он подошёл к сутулившемуся юнцу и отвесил звонкий подзатыльник. Тот взвыл от боли и отскочил в сторону.
– Скоро спустится Де Бромосса. Будет смотреть прибывших. А у тебя всё разбросано после вчерашнего. Тухлятиной воняет. Дай швабру безглазому. Пускай после своего приятеля кишки убирает. И окати водой новеньких, а то с их угла саниной прёт. Уяснил?
– Да понял я, Бун. Сразу бы сказал, – сутулый искоса глянул на коренастого и пошёл за ключами. Расстегнув оковы первого попавшегося пленника, он швырнул тому в ноги швабру с задеревеневшей от крови ветошью. – Будешь шалить – ночью тебе и твоему другу «тяни-толкай» устрою. Понял? Дерьмо ослиное.
Бенджамин вспомнил висящие на стене штыри, соединённые толстой цепью и невольно поёжился. Захотелось отвернуться, но он боялся пошевелиться, чтобы не издать лишний звук. Сейчас главное, не привлекать к себе внимание. Вообще-то, он с друзьями сюда попал по ошибке. Это ж очевидно. Скоро за ними придут и за всё извинятся. Что тут происходило вчера, даже и думать не хотелось. Постой…
Вот откуда запах дерьма. Он то думал, что так несёт с нечищеного годами клозета, а здесь вон оно что! Сын фермера сморщился. То, что он сидит в луже мочи, уже мало беспокоило его. А вот то, что эта лужа натекла с места, где выпотрошили вчерашнего горемыку… Бенджамин не справился с желудочным позывом и громко крякнул, облевав решётку и пол.
– Эй там! Ещё раз блеванёшь, будешь языком всё вычищать. Понял меня? Выродок.
Бенджамин прикрыл рот рукой и зажмурился. Только бы снова не стошнило. Только бы… Думать о хорошем! Нужно думать о доме! Мать, наверное, сейчас на стол накрыла. Выставила огромную кастрюлю гороховой каши с поджаренными куриными желудками. Да! Именно с поджаренными! И только с куриными – от гусиных у него изжога. А отец поставил у табуретки бутылку свежевыгнанной. Ту, которая 58 градусов.
В животе заурчало от голода. Рвотные позывы отошли на задний план. Бенджамин попытался сосредоточиться на окружающей обстановке.
У камина о чём-то говорили мучители. Едва стоящий на ногах парень, через силу елозил по полу шваброй. Получалось плохо. Окоченевшая тряпка скребла по камню словно кусок полена.
Не в силах больше наблюдать за потугами измученного пленника Бун снова отвесил сутулому товарищу подзатыльник.
– Ты чего, Додо? Не врубился что ли? Епископ с меня кожу снимет за такой бардак, а я потом с тебя. Сам убирай, если черенки ничего не могут. Бегом!
Сутулый недовольно фыркнул. С психом взял ведро и набрал в него воды. Доковылял до держащегося за швабру пленника и от всей души пнул того под зад. От подлого удара сзади, одноглазый распластался на вымазанном фекалиями полу. Додо по-козьи заржал и неумело плесканул сверху водой. Проходя мимо стонущего от боли и унижения парня, наклонился и прошипел:
– Ночью, шкура! Ночью.
Последующие полчаса пролетели как две минуты. Бун до упора гонял худосочного товарища по пыточной, пока в ней не стало более-менее чисто. Когда с уборкой было покончено, оба уселись на топчан и раскупорили помутневшую бутылку. На шестом глотке завязался разговор.
– Если бы де Бромосса дал мне право выбора, я бы начал с мелкого. Очень уж у него рожа мерзкая. По-любому он дирижабль и семинарию выпотрошил. Раз серпы при себе таскал. Вон! Посмотри, – Додо кивнул на корзину с личными вещами пленников. – Кровью все заляпаны. Сколько он церковников нарезал? А?
