(V, 7) Но кто может подыскать слова и подобающе описать или хотя бы просто перечислить всевозможные пытки, которыми вандалы истязали по приказу царя даже собственных своих соплеменников? Если попытается пишущий прибавить к рассказу хоть какую-то деталь из того, что творилось в Карфагене, пусть даже без стилистических прикрас, не сможет он назвать даже названий пыток. Все это и сегодня стоит перед глазами, и всякий может видеть одних без рук, других без глаз, третьих без ног; у одних вырваны ноздри и обрезаны уши, у других от слишком долгого висения на кольях голова, прежде гордо поднятая, была вдавлена в плечи, когда палачи, рванув за веревки изо всей силы, вздергивали их ввысь над домами и раскачивали туда-сюда подвешенного. Иной раз рвались веревки и кое-кто падал с этой высоты вниз со страшным ударом, иные, переломав себе все кости, долго не могли прийти в себя, многие вскоре испускали дух. Но если кто считает, что это все басни, пусть спросит посла Зенона Урания[865], в чьем присутствии все по большей части и происходило, главным образом потому, что, придя в Карфаген, он самоуверенно заявил, что пришел ради защиты католической церкви. И хотя тиран заявил ему, что никто его не боится, на тех площадях и предместьях, по которым легат привык въезжать и выезжать из дворца, расставил он множество палачей и самых свирепых слуг своих: на позор государству нашему и нашему немощному веку на поругание.
(V, 8) Тогда же одна почтенная матрона из числа приближенных царю (звали ее Дагила), причащавшаяся при Гейзерихе не раз, женщина знатная и красивая, доведенная бичеванием до полного изнеможения, была сослана в край суровый и недоступный, куда никто не мог дойти, чтобы утешить ее, а оставила она с радостью в сердце и дом, и мужа, и детей своих. Говорят, что позже ей предложили перевести ее в места более мягкие, где бы она, если захочет, могла найти утешение товарищей по несчастью. Она же, веря, что радость ее постигла безмерная, раз выпало ей остаться одной, без утешения, отказалась.
