Чтобы рассеяться, Цецилия прибегнула к своему несчастному подвенечному платью; она решилась усеять середину его такими же букетами, какие она уже вышила по четырем углам.
Ее беспокоила и другая мысль, начинавшая мелькать в уме: маркиза продолжала жизнь в своей эгоистической беззаботности. Однажды Цецилия открыла бюро, в котором заключалось все имущество ее с бабушкой: там было полторы тысячи франков.
Она побежала к маркизе и с возможной осторожностью сообщила ей о причине своих опасений.
— Что ж! — сказала ей маркиза. — Пока выйдут эти полторы тысячи франков, то есть через четыре или пять месяцев, разве Генрих не возвратится?
Цецилия хотела сказать:
— Да, но если не возвратится?
Слова замерли у нее на языке; ей казалось, что она не должна так сомневаться в Божеском милосердии; что, сомневаясь, она заслужила бы свою участь. Она возвратилась в свою комнату, несколько ободренная уверенностью своей бабушки.
В самом деле, отчего Генриху не возвратиться? Разве прошло так много времени, что можно отчаиваться? Генрих опоздал несколькими неделями, вот и все. Могло случиться то, чего он опасался: без сомнения, «Аннабель» не вышла в море в назначенный день. Генрих был в дороге, Генрих был, может быть, у берегов Англии, может быть, подъезжал к Франции, Генрих приедет прежде, нежели она кончит новую свою работу; и Цецилия, с минутной веселостью, с легкой надеждой, садилась за свое платье, и новые узоры, как по мановению жезла феи, рождались под ее иглой.
Таким образом прошло три месяца. Все букеты были кончены; платье выходило чудом искусства. Те, кто видели его, говорили, что оно слишком хорошо для женщины…
Цецилия начала насыпь из цветов между большими букетами.
Однажды утром Аспазия вошла в комнату Цецилии, чего с ней никогда не случалось.
— Что тебе нужно, Аспазия? — воскликнула Цецилия. — Не случилось ли чего-нибудь с бабушкой?
— Ничего, слава Богу, сударыня, но в бюро нет больше денег, и я пришла спросить у вас, где взять их?
Холодный пот выступил на лбу Цецилии. Минута, которой она страшилась, наступила.
— Хорошо, — сказала она, — я пойду переговорить об этом с маркизой.
Цецилия вошла в комнату бабушки.
— Добрая бабушка, — сказала она, — то, что я предвидела, случилось.
— Что, моя милая? — спросила маркиза.
— Наше небольшое состояние истощилось, а Генрих еще не возвратился.
— О! Он возвратится, дитя мое, он возвратится.
— Но до тех пор, добрая бабушка, как нам быть?..
Маркиза поглядела на свою руку. У нее на мизинце был перстень с медальоном, оправленным в бриллианты.
— Увы! — сказала она со вздохом, — мне будет очень трудно расстаться с этим перстнем. Но, наконец, если так надобно…
— Бабушка, — сказала Цецилия, — расстаньтесь только с бриллиантами, которые можно заменить золотым обручем; перстень останется при вас.
Маркиза еще раз вздохнула, что доказывало, что для нее, по крайней мере, столь же были дороги бриллианты, как МП медальон, и отдала перстень Цецилии.
Девушка никому не могла поручить продажи перстня, отданного ей маркизой. Это значило бы объявить о близкой нищете, и всего менее желала она сообщать это Аспазии.
А потому Цецилия отправилась сама к ювелиру и принесла домой восемьсот франков, которые получила за перстень. Ювелир согласился также заменить бриллианты золотым обручем.
С этой минуты Цецилия поняла, что кроме несчастья не видеть Генриха было другое несчастье; зато, будучи бессильна против одного, она хотела оградить себя от другого. На третий день, отправляясь за перстнем маркизы, она взяла с собой свои узоры, и так как ювелир своим благородным видом внушил ей доверие, то она показала ему свои рисунки и спросила, не знает ли он какого-нибудь рисовальщика, который бы мог употребить в дело ее талант. Ювелир, налюбовавшись узорами, обещал Цецилии поговорить о ней с одним купцом. Через три дня Цецилия имела работу; она могла получать от шести до восьми франков в день.
С этих пор бедная девушка, более спокойная, стала решительно думать о Генрихе. Дни шли за днями, а о нем не было никакого известия; уже прошло четыре месяца с того времени, как он должен был возвратиться. Цецилия больше не улыбалась. Цецилия больше не плакала. Казалось, Цецилия все более и более делалась холодной и бесчувственной; вся горесть ее сосредоточилась в ней самой и скопилась около сердца. Еще время от времени она вздрагивала, если звонили в те часы, в которые обыкновенно звонил прежде рассыльный, но по звукам колокольчика она узнавала, что это был не он, и падала в кресла, с которых привставала. Вечным занятием ее, сделавшимся почти механическим, было ее платье; вся материя покрылась цветами. Ежедневно Цецилия вышивала новый промежуток; ежедневно новый цветок появлялся под чудесной иглой; так прошло еще три месяца, ни одно известие не возвратило бедняжке ни слез, ни веселья.
