— Хорошо, — сказал Брут, — я подумаю.
Кассий и Брут расстались, и каждый из них отправился к своим друзьям.
Вспомним Квинта Лигария, который принадлежал к лагерю Помпея и которого Цицерон защищал перед Цезарем.
Лигарий был оправдан диктатором.
Но, возможно, именно по причине милосердия Цезаря он стал его смертельнейшим врагом.
Помимо того, Лигарий был очень привязан к Бруту.
Тот пошел проведать друга и застал его в постели больным.
Расставшись с Кассием, Брут по-прежнему был весь разгорячен разговором с ним.
— Ах, Лигарий, — сказал он, — как же некстати ты заболел!
В ответ Лигарий приподнялся на локте и, пожимая гостю руку, сказал:
— Брут, если ты затеваешь какое-нибудь дело, достойное тебя, не беспокойся… я совершенно здоров.
Брут сел в изножье его кровати, и они стали вдвоем обсуждать состав рядовых участников заговора.
Было решено, что о нем ничего не скажут Цицерону, ибо Цицерон был стар и к своей природной несмелости добавил старческую осмотрительность.
Поскольку Цицерона пришлось оставить в стороне, Лигарий предложил Бруту взять в помощники философа-эпикурейца Статилия и того самого Фавония, которого называли обезьяной Катона.
Но Брут отрицательно покачал головой.
— Нет, — сказал он, — однажды в беседе с ними я рискнул туманно намекнуть им на заговор; но Фавоний ответил мне, что на его взгляд междоусобная война гибельнее самого беззаконного из единовластии, а Статилий заявил, что человек разумный и осторожный никогда не подвергнет себя опасности ради злодеев и безумцев. Лабеон был там и может засвидетельствовать тебе их слова.
— А что сказал Лабеон? — спросил Лигарий.
— Лабеон держался моего мнения и опровергал их обоих.
— Стало быть, Лабеон не откажется присоединиться к нам?
— Думаю, нет.
— Кто из нас повидается с ним?
— Я, — сказал Брут, — ведь я здоров… Кроме того, я повидаюсь с Брутом Альбином.
— Да, — откликнулся Лигарий, — это человек деятельный и отважный, и, возможно, он будет нам очень полезен в данных обстоятельствах, поскольку содержит гладиаторов и готовит их для игр; но он друг Цезаря…
— Точнее сказать, легат Цезаря.
Ровно в эту минуту в комнату вошел сам Брут Альбин.
Он пришел справиться о здоровье Лигария.
Ему сказали о заговоре.
Альбин задумался, храня молчание, а затем вышел, так и не сказав ни слова.
Друзья решили, что они допустили неосторожность.
Однако на другой день Альбин явился к Бруту.
— Скажи, это ты руководишь заговором, о котором говорил мне вчера у Лигария? — спросил он.
— Да, — ответил Брут.
— Тогда я с вами, и от всего сердца.
Заговор быстро разрастался.
Брут, видя, что самые прославленные римляне связывают свою жизнь с его фортуной — не будем забывать, что заговор Брута был чисто аристократическим, — и принимая во внимание размеры опасности, которой он подвергал себя и в которую вовлекал своих сообщников, на людях старался сохранять совершенное спокойствие, дабы ни в коем случае не выдать заговора ни своими словами, ни своей манерой держаться, ни своими действиями.
Но, когда он возвращался домой и оставался наедине с собой, все обстояло иначе.
Бессонница гнала его вон из постели, и, словно тень, он бродил по прихожей или по саду.
И тогда Порция, его жена, спавшая подле него, просыпалась и, обнаружив, что она одна, начинала тревожиться.
Часто она слышала его шаги в коридоре и не раз видела, как он углубляется в дальний конец сада.
Порция, как известно, была дочерью Катона.
В пятнадцать лет ее выдали замуж за Бибула, который, как мы видели, сыграл немалую роль в ходе волнений на Форуме, вызванных Цезарем, и умер, командуя флотом Помпея.
И тогда, оставшись вдовой с сыном на руках, но совсем еще молодая, Порция вышла замуж за Брута.
Этот сын, упомянутый нами, оставил после себя небольшую книгу под названием «Воспоминания о Бруте»; ныне эта книга утеряна, но во времена Плутарха она еще наличествовала.
Так вот, Порция, дочь Катона, обожавшая своего мужа Брута, была женщиной-философом: то, что Библия называет сильной женщиной; она не хотела ничего спрашивать у Брута о его тайне, не испытав перед тем свое собственное мужество.
Она взяла нож для срезания ногтей, нечто вроде перочинного ножа с прямым лезвием, и вонзила его себе в бедро.
Поскольку нож при этом задел вену, Порция не только потеряла много крови, но и испытывала сильнейшие боли, сопровождавшиеся жестокой лихорадкой.
Брут, боготворивший, со своей стороны, Порцию, и не знавший причины этого недомогания, пребывал в страшной тревоге.
Но она, улыбнувшись, велела всем оставить ее вдвоем с мужем и, когда они оказались одни, показала ему свою рану.
— Что это?! — воскликнул Брут, напуганный еще более, чем раньше.
