— В каждом слове видна самовлюблённость автора. Он любит только себя, а других людей ненавидит, — высказалась Лиса голосом своей герои-пи, этакой вчерашней набоковской аристократки и нынешней прачки-проститутки. Видели бы присутствующие её паспорт. Димка с томлением подумал про конверты с компроматом, спрятанные в рюкзак. Так думает снайпер, ловя мишень в прицеле. «Подожду маленько. Подпущу поближе». Лиса тем временем разошлась: — Самовлюблённость вообще свойственна молодым авторам-мужчинам. Вот у Ильи Кожина тоже самолюбование через край. Мускулы, героизм, настоящая дружба. Правды жизни не хватает.
Яша-Илья мрачно усмехнулся.
О Димкиных рассказах говорили ещё. Его назвали вчерашним школьником, инфантилом и развратником. Литераторы из других номинаций высказывались лояльнее его прямых конкурентов, а поэтесса Наташка и Армен даже похвалили. Напоследок Марат Губайдуллин проморгался и сказал:
— Прозе Пушкера не хватает нарратива. Дихотомия образов отсутствует. Пушкер обращается с сакральными литературными символами вульгарно…
Затем он оставил академический тон и искренне пожалел, что в Димкиных рассказах не хватает одного — как автора сбивает грузовик. Отсутствие «справедливого» возмездия возмутило татарского интеллигента. Марат гневно моргнул два раза, будто затвор передёрнул. Сам он, основатель и почётный председатель подросткового литературного кружка «Поплавок», аспирант юрфака, был искренне возмущён «низким моральным уровнем» Димкиных сочинений и, дай ему волю, потребовал бы привязать Димку к столбу, высечь плетьми и напоить кипящей смолой.
Вечером к молодёжи подвалил Гелеранский, которого молодые литераторы за глаза прозвали Гелер.
— Здорово, молодёжь! Бухаете?
— Бухаем, — ответил Димка. Гелеру очень хотелось потусоваться с молодыми, Димка это понял и, удивляясь собственной смелости, предложил модному писателю присоединиться.
— Присоединяйтесь, присоединяйтесь! — зав-торили молодые литераторы и налили Гелеру. Он не отказался. Рюмка, другая, третья.
— Братва, а что у вас сейчас крутым считается? — спросил по-свойски модный писатель.
— Ну, «кайен»… — лениво загнула пальчик романистка из Тёплого Стана.
— Узкие джинсы, фоткать на «мыльницу», конверсы… — продолжили преимущественно столичные литераторы. Региональные примолкли. Оказалось, что Гелер пишет роман про двадцатилетнего парня, а сам не очень-то втыкает, что к чему у двадцатилетних. Короче, закидали его сленгом и всякой полезной инфой. Все разгорячились, разговорились, водка само собой помогла. С Гелером стали по очереди фотографироваться, а раскрасневшийся на этот раз от спиртного поэт Саша сбегал в комнату и вернулся с заготовленным экземпляром первого романа Ге-леранского. Попросил подписать. Выбравшись из всей этой кутерьмы на перекур, Гелер поманил за собой Димку. Отвёл его в сторону и заговорил горячо, как любовница. Димке пришлось немного наклониться, он был на голову выше модного писателя.
— Пушкер, писательская судьба — это п####ц! Жопа! Но если ты это выбрал, при до упора, не сворачивай!
Димка сделал лицо как можно серьёзнее. Было непросто, его рассмешила банальность высказанной истины.
— Знаешь, как я начинал?! Приехал в Москву из Астаны, столицы Казахстана. Раньше Целиноград назывался. Там русским делать нечего, но я всё тянул с отъездом. Родина как-никак. Когда русских из квартир выгоняли, меня не тронули, я водителем у одной важной шишки работал. Молодой был, после армии. А потом чувствую — задыхаюсь: денег заработать не дают, везде казахи своих тащат. Я тогда уже пописывал по мелочи и однажды корешу своему послал. А он пропёрся и говорит: «Ты типа талант, Серёга. Приезжай ко мне, отсюда до издательств ближе». Он в Электростали живёт. Ну, помыкался я ещё годик-два, а потом продал свою квартирку за пять тысяч у.е. и в Россию рванул, в Электросталь. Недельку обживался и начал с дискеткой по издательствам бегать, рассказики предлагать. Ты хоть знаешь, что такое дискетки?
Димка кивнул, он знает, что такое дискетки.
— Тихо! Слушай меня! — попёр Гелеранский, хотя Димка не собирался встревать. — А в издательствах только меня и ждали! Ха! Даже читать никто не хотел. Полгода прошло, жена кореша начала гундеть, что, мол, я их стесняю. У них старшему пять тогда было, а малой — полтора годика. А комната одна. Мы с Лёхой, корешем моим, за занавеской спали, Ленка, жена его, — с малой, а мальчишка — под столом. Деньги тают, блин, как водка, а перспектив ноль. Лёха мялся, мялся и говорит: «Извини, братан, но поищи-ка ты себе хату». Я не в обиде, всё понимаю. Лёха и так меня приютил. Армейский друг. Мы с ним последние полгодика в Афгане застали… Теперь какие-то, блин, генералы герои России, а нам панамки раздали на память и адьё! А мы присягу принимали, клятву давали… — Гелер отбросил недокуренную сигарету и тут же зажёг новую. Некоторое время курил молча. Затем продолжил:
