Себастьян соскучился по родителям. В субботу после обеда он одолжил мотоцикл у одного из коллег по издательству и отправился навестить маму. Выехав из города, Себастьян оказался в кварталах жалких лачуг, с гордо торчащими на крышах допотопными телеантеннами. Пригород тянулся не более десяти минут, уступив место полям и ужасающей нищете. От столь скорбной картины Себастьяну стало нехорошо: в его мире было так легко позабыть, в какой стране живешь.
Однако печаль длилась недолго – его реальность тоже была частью реальности страны, полной контрастов и неравенства. Что он мог поделать? Может, отбросить цинизм, но это так трудно…
На лице мамы появились новые морщинки (ее муж остался в саду и проигнорировал гостя). Себастьян слушал ее рассказ о сельской жизни без газет, но с огромным количеством телевидения и видео. Поинтересовался маминым здоровьем – она отлично выглядела, хотя курила все больше – и попросил посмотреть свои детские фотоальбомы. Мама вернулась с «минольтой» и попросила повторить последний жест.
– Который?
– Когда высунул язык во время разговора. Очаровательно.
К Себастьяну прицепился этот жест во время просмотра матчей Марадоны. Никки терпеть его не могла и каждый раз, когда Себастьян, забывшись перед компьютером, высовывал язык, она зажимала его между пальцами и обещала как-нибудь чикнуть ножницами.
Себастьян послушно высунул язык и подождал, пока не раздался щелчок затвора камеры. Сколько подобных фотографий, подумал он, кажущиеся такими спонтанными и естественными на самом деле оказывались повторением уже свершившейся несколько минут назад реальности. Сколько в фотоальбомах искусственного, сколько театра.
Он страшно удивился, увидев себя на детских снимках пухленьким и светловолосым. Себастьян совершенно не помнил, чтобы ему доводилось видеть эти фотографии раньше, не говоря уже о том, что не имел представления о моментах, в которые эти фотографии были сняты. А еще говорили, что у него «фотографическая память». Что теперь значит «иметь фотографическую память»? В наши дни само выражение быстро становилось анахронизмом – детали фотографий легко изменялись и уже не отражали с прежней точностью тот миг, когда была нажата кнопка фотоаппарата, и находящихся в кадре людей (да и сами люди вполне могли оказаться цифровыми персонажами).
Может быть, выражение «иметь фотографическую память» ныне имело смысл «иметь легко корректируемую память»? Но тогда это масло масляное – любые воспоминания, так или иначе, корректируются временем.
Себастьян безуспешно пытался разыскать фотографии отца. Но новый мамин муж сжег их, не оставив ни одной.
– Что? Ты что, шутишь?
– Нет, правда, сынок. Ты же знаешь, какими ревнивцами могут быть мужчины.
– Но эти фотографии принадлежали не только тебе, но и мне.
– Знаешь, может, оно и к лучшему. Ни к чему привязываться к прошлому.
– Не в этом дело.
– А в чем же?
Себастьян развернулся и уехал, бормоча ругательства в адрес «этого идиота» и матери.
Но стоило ему вернуться домой, как он тут же раскаялся и позвонил маме. Услышав его голос, она расплакалась. Себастьян извинился и: «пожалуйста, не пропадай, пиши мне почаще». А еще попросил поменьше курить. Он повесил трубку, и боль, причиненная эти глупым сожжением воспоминаний, овладела им с новой силой. Он никогда не сможет до конца простить мать за то, что она натворила.
Себастьян обожал рассматривать фотографии своего медового месяца. Он задумывался о следующей вылазке на Карибы – на Арубу или на Каймановы острова, где в кристально чистых водах можно нырять с аквалангом и плавать бок о бок с рыбками самых экзотических расцветок. Может, пустить на это следующую зарплату в Цитадели? Нет, слишком безответственно. Сначала нужно погасить долги.
До выключателя в ванной руки так и не дошли – бедняга до сих пор оставался сломанным. Иногда Себастьян просыпался по ночам и его охватывал леденящий ужас при виде пробивающегося в щель света – ему мерещилось, что в дом забрался чужак. Тогда он спросонья пытался нащупать под подушкой несуществующий пистолет и только спустя несколько минут, облегченно вздохнув, понимал наконец в чем дело.
Его суточная доза аспирина колебалась между четырьмя и восемью таблетками. Правое колено отказывалось утихомириться и болело без устали. Да и сердце стало пошаливать. А иногда Себастьян пыхтел и задыхался, словно астматик. Просыпался заполночь и больше не мог заснуть. Но в то же время отчаянно не желал признавать себя ипохондриком.
