Хорнблауэр провел рукой по глазам и поглядел вверх. Ярдах в ста действительно мерцал огонек. Идти туда значит сдаться – вот первое, о чем он подумал. Остаться здесь значит умереть. Даже если они чудом разожгут костер и переживут ночь, их поймают утром – а Буш, безусловно, умрет. Когда Хорнблауэр замышлял побег, какие-то шансы у них были, теперь не осталось ни одного.
– Мистера Буша мы понесем, – сказал он.
– Есть, сэр.
Они побрели по снегу туда, где лежал Буш.
– Там на берегу дом. Мы понесем вас.
Хорнблауэр удивлялся, как при теперешней слабости может думать и говорить – это казалось фантастическим.
– Есть, сэр.
Они наклонились и подняли Буша, сцепив руки у него под коленями и за спиной; когда они его поднимали, с ночной рубашки потекла вода. Буш обхватил руками их плечи, и они, по колено в снегу, побрели вверх, к далекому огоньку.
Они спотыкались о скрытые под снегом валуны и кочки. Они скользили. Один раз они проехались по склону и упали. Буш вскрикнул.
– Ушиблись, сэр? – спросил Браун.
– Только задел культю. Капитан, оставьте меня здесь и попросите в доме, чтоб вам помогли.
Хорнблауэр сохранил способность думать. Без Буша они доберутся до дома быстрее, но легко вообразить, что начнется потом: расспросы, его неловкие ответы на ломаном французском, колебания. Тем временем Буш, мокрый и раздетый, будет сидеть на снегу. Полчаса-час его убьют, а может пройти и больше. А в доме совсем не обязательно найдутся помощники.
– Нет, – сказал Хорнблауэр бодро. – Уже немного. Подымай, Браун.
Они, шатаясь, двинулись к огоньку. Нести Буша было тяжело – голова у Хорнблауэра кружилась от усталости, руки, казалось, выдергивались из суставов. Однако под скорлупой усталости мозг работал быстро и неутомимо.
– Как вы выбрались из реки? – спросил он, удивляясь звуку собственного голоса.
– Течение прибило меня к берегу, – сказал Буш с некоторым удивлением. – Я только успел сбросить одеяло, как задел о камень, и тут же Браун меня вытащил.
– Ясно, – сказал Хорнблауэр.
Причуды реки могут быть совершенно фантастическими: они оказались в воде на расстоянии какого-то ярда, но его утащило на дно, а их благополучно выбросило на берег. Они не догадываются о его отчаянной борьбе за жизнь, и никогда не узнают – он не сможет им рассказать. Дыхание вырывалось тяжело, и казалось – он отдал бы все, лишь бы положить свою ношу на снег и отдохнуть пару минут, но гордость не позволяла, и они брели, спотыкаясь о скрытые под снегом неровности почвы. Огонек приближался. Тихо залаяла собака.
– Окрикни их, Браун, – сказал Хорнблауэр.
– Эй, – заорал Браун. – Эй, в доме!
Уже две собаки разразились оглушительным лаем.
– Эй! – снова заорал Браун, и они двинулись дальше. Загорелось еще окно. Похоже, они были в саду – Хорнблауэр чувствовал, как ломаются под ногами стебли, розовый куст зацепил его за штанину, она порвалась. Собаки яростно лаяли. Вдруг из темного нижнего окошка раздался голос.
– Кто там? – спросил он по-французски.
Хорнблауэр напряг усталые мозги в поисках ответа.
– Трое, – сказал он. – Раненые.
Ничего лучшего он не придумал.
– Подойдите, – сказал голос.
Они прошли вперед, скользя на невидимом уклоне, и остановились в квадрате света из большого окна на первом этаже, двое оборванцев и Буш в ночной рубашке у них на руках.
– Кто вы?
– Военнопленные, – сказал Хорнблауэр.
– Пожалуйста, подождите, – вежливо сказал голос.
Они дрожали на снегу, пока рядом с освещенным окном не открылась дверь. В прямоугольнике света стоял человек.
– Входите, господа, – сказал вежливый голос.
Дверь открывалась в мощеный каменными плитами холл. На пороге стоял высокий сухопарый господин в синем сюртуке с ослепительно-белым галстуком, а рядом – молодая женщина в декольтированном платье. Еще троих – кажется, дворецкого и двух служанок – Хорнблауэр приметил краем глаза, когда, шатаясь под своей ношей, вступил в дом. На боковом столике поблескивали слоновой костью рукояти двух пистолетов – видимо, хозяин отложил их, сочтя ночных посетителей безобидными. Хорнблауэр и Браун стояли, ободранные, всклокоченные, запорошенные снегом, с одежды их капала на пол вода, у Буша из-под фланелевой ночной рубашки торчал один серый шерстяной носок. На Хорнблауэра накатила обычная его слабость, и он еле-еле сдержал нервный смешок, гадая, как эти люди объясняют явление раздетого инвалида из кромешной ночи.
По крайней мере, хозяину хватило выдержки скрыть изумление.
– Входите, входите, – сказал он, взялся рукой за дверь, потом передумал. – В гостиной недостаточно тепло. Феликс проводи господ на кухню. Надеюсь, вы извините, что я приму вас там? Сюда, господа. Стулья, Феликс, и попроси служанок выйти.
Кухня была низкая, с каменным, как и холл, полом. Ее наполняло райское тепло – в очаге поблескивал догорающий огонь, весело вспыхивая на кухонной утвари по разным углам. Женщина, ничего не говоря, подбросила дров и принялась раздувать огонь мехами. Ее шелковое платье мерцало, зачесанные наверх золотистые волосы отливали медью.
