— Нет-нет, я тебя не осуждаю… больше не осуждаю. Как ты мог заметить, теперь прощения прошу я. Это я поставила нас в такое положение. Наверняка все равно получилось бы черт знает что, независимо от того, ушел бы ты или нет. Они только ждали повода, чтобы на нас наброситься.
— Что же случилось?
— После твоего исчезновения мы все утратили энтузиазм, и Уве, получив еще один удар по чувству собственного достоинства, решил плюнуть на презентацию. Сказал, что не видит в ней смысла. Затем он отправился звонить в головной офис, чтобы обо всем рассказать, и меня не удивило бы, если он основательно сгустил краски. Та зависть, на которую я возлагала надежды, вероятно, превратилась в нечто по-настоящему мелочное и злобное. Примерно через час он вернулся и сообщил, что холдинг готов основательно вложиться в «Миллениум» и использовать все свои каналы для продвижения журнала на рынке.
— И, очевидно, оказалось, что это плохо.
— Да, и я знала это еще до того, как он произнес первое слово. Поняла по выражению его лица. Оно словно излучало смесь страха и триумфа, и поначалу Уве никак не мог подобрать нужные слова. Он нес в основном какую-то чепуху — сказал, что холдинг хочет иметь большее влияние на нашу деятельность, омолодить содержание и привлечь больше знаменитостей. Но потом…
Эрика закрыла глаза, провела рукой по мокрым волосам и допила остатки вина.
— Да, Эрика?
— Сказал, что они хотят удалить тебя из редакции.
— Что?
— Естественно, ни он, ни холдинг не могли себе позволить высказать это прямо, и тем более получить заголовки типа «“Сернер” изгоняет Блумквиста», поэтому Уве сформулировал это очень красиво, заявив, что хочет предоставить тебе бóльшую свободу и возможность сконцентрироваться на том, в чем ты наиболее силен: на написании статей. Он предложил стратегическое местонахождение в Лондоне и щедрый договор внештатного корреспондента.
— В Лондоне?
— Он сказал, что Швеция слишком мала для парня твоего калибра, но ты же понимаешь, в чем тут дело.
— Они думают, что не смогут провести свои преобразования, если я останусь в редакции?
— Примерно так. Вместе с тем, думаю, никого из них не удивило, когда мы с Кристером и Малин сказали однозначное: «Нет, даже не подлежит обсуждению», не говоря уже о реакции Андрея.
— Что же он сделал?
— Я почти стесняюсь рассказывать. Андрей встал и заявил, что ничего более позорного в жизни не слышал. Сказал, что ты принадлежишь к лучшему, что есть в нашей стране, что ты — гордость демократии и журналистики и что холдингу «Сернер» следует накрыться с головой и стыдиться. А еще назвал тебя великим человеком.
— Он явно переусердствовал.
— Но он хороший мальчик.
— Это точно. А что же сделали люди из «Сернер»?
— Уве, конечно, был к этому готов. Вы, разумеется, можете выкупить у нас наши акции, сказал он. Дело только в том…
— Что цена возросла, — дополнил Микаэль.
— Именно. По его словам, согласно любой форме фундаментального анализа, доля «Сернер» должна, по крайней мере, удвоиться с момента вхождения холдинга в журнал, учитывая добавочную стоимость и репутацию, которые они нам создали.
— Репутацию?! Они, что, с ума сошли?
— Абсолютно, но они хваткие и хотят загнать нас в угол. Меня интересует, не хотят ли они убить двух зайцев: сорвать куш и, добив нас финансово, отделаться от конкурента.
— Что же нам, черт возьми, делать?
— То, что мы умеем лучше всего, Микаэль: бороться. Я возьму из своих денег, мы выкупим их долю и будем биться за то, чтобы делать лучший журнал Северной Европы.
— Конечно, круто, Эрика, а дальше? Мы попадем в жуткое финансовое положение, с которым даже ты ничего не сможешь поделать.
— Знаю, но у нас получится. Нам уже доводилось выбираться из трудных ситуаций. Мы с тобою можем на какое-то время снизить себе зарплаты до нуля. Мы ведь обойдемся?
— Всему приходит конец, Эрика.
— Не говори так! Никогда!
— Даже если это правда?
— Особенно в этом случае.
— О’кей.
— Нет ли у тебя в работе какого-нибудь материала? — продолжила Бергер. — Любого, такого, чем бы мы смогли дать по голове медийной Швеции?
Микаэль закрыл лицо руками и почему-то подумал о Пернилле, дочке, сказавшей, что она, в отличие от него, собирается писать «по-настоящему», хотя что она считала не «настоящим» в его текстах, осталось непонятным.
— Пожалуй, нет, — произнес он.
Эрика ударила рукой по воде так, что забрызгала ему носки.
— Черт, что-нибудь у тебя должно быть! Ведь никто в этой стране не получает столько наводок, сколько ты!
— Большинство из них — просто ерунда, — сказал Блумквист. — Впрочем, возможно… я только что проверял одну штуку…
Эрика села в ванне.
— Что именно?
— Нет, ничего, — поправился он. — Просто размечтался.
— В создавшейся ситуации нам надо мечтать.
— Да, но это ничто — просто масса тумана, и все недоказуемо.
— И все же какая-то доля уверенности у тебя есть?
— Возможно, но она связана с одной мелочью, не имеющей отношения к самой истории.
— С какой же?
— Кое-кто из моих бывших соратников тоже присматривался к этому материалу.
— Соратница с большой буквы?
— Она.
