Тем не менее Ханна позволила ему войти. Наверняка это было неосмотрительно: ведь Лассе побежал лечить похмелье в какой-то кабак поблизости и мог вернуться в любую минуту, а увидев у них дома журналиста такого калибра, он просто взбесится. Однако Ханна не только беспокоилась, но и испытывала любопытство. Откуда, черт возьми, Блумквист узнал про рисунки? Она пригласила его сесть на серый диван в гостиной, а сама пошла на кухню и приготовила чай с сухариками. Когда женщина вернулась с подносом, Микаэль сказал:
— Я бы не побеспокоил вас, если б это не было совершенно необходимо.
— Вы мне не помешали, — ответила она.
— Понимаете, я встретился с Августом этой ночью, — продолжил журналист, — и все время мысленно к этому возвращаюсь.
— Неужели? — удивилась Ханна.
— Тогда я этого не понял. Но у меня возникло ощущение, будто он хотел нам что-то сказать, и задним числом я стал думать, что он хотел рисовать. Он так целеустремленно водил рукой по полу…
— Август был одержим этим.
— Значит, он продолжал и дома?
— Не то слово! Он начал рисовать, едва войдя в квартиру. Рисовал просто маниакально, но получалось действительно потрясающе красиво. Правда, он ужасно раскраснелся и тяжело дышал, и присутствовавший здесь психолог сказал, что Август должен немедленно прекратить. Он счел его действия навязчивыми и деструктивными.
— Что рисовал ваш сын?
— Ничего особенного; я предполагаю, что его вдохновил пазл. Но рисовал он очень умело — с тенями, перспективой и тому подобным.
— Но что именно он рисовал?
— Клеточки.
— Какие клеточки?
— Думаю, шахматные клетки, — ответила она, и, возможно, ей это только показалось, но она вроде бы уловила в глазах Микаэля Блумквиста напряжение.
— Просто шахматные клетки? — уточнил он. — И ничего больше?
— Еще зеркала. Шахматные клетки, отражавшиеся в зеркалах.
— Вы бывали у Франса дома? — спросил он с какой-то новой резкостью в голосе.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что пол в спальне, где его убили, как раз состоит из шахматных клеток, отражающихся в зеркалах платяного шкафа.
— О, нет!
— Почему вы так реагируете?
— Потому что…
Ханну захлестнула волна стыда.
— Потому что последнее, что я видела перед тем, как вырвала у него рисунок, была грозная тень, выраставшая из этих клеток.
— Рисунок у вас здесь?
— Да… или нет.
— Нет?
— Боюсь, я его выбросила.
— Ну, надо же!..
— Но, возможно,…
— Что?
— Он еще валяется среди мусора.
Вымазав руки в кофейной гуще и йогурте, Микаэль Блумквист вытащил из пакета с мусором скомканный лист бумаги и осторожно развернул его на столе возле раковины. Тыльной стороной ладони он очистил рисунок и стал рассматривать его при свете точечных лампочек под кухонной вытяжкой. Рисунок был еще далеко не закончен и действительно, как сказала Ханна, состоял в основном из шахматных клеток, увиденных сверху и сбоку; человеку, не побывавшему в спальне Бальдера, наверняка было трудно понять, что это пол. Но Микаэль сразу узнал справа зеркала платяного шкафа; узнал он также и темноту — особую темноту, встретившую его ночью.
Ему даже показалось, будто его вернули обратно в тот миг, когда он влез через разбитое окно, за исключением одной маленькой важной детали. Комната, в которую попал Микаэль, была почти совершенно темной. На рисунке же виднелся тоненький конус света, который шел под углом, откуда-то сверху, распространялся по клеткам и придавал контуры тени, не слишком отчетливой и выразительной, но, возможно, именно поэтому казавшейся такой зловещей. Тень протягивала руку, и Микаэль, смотревший на рисунок совсем другими глазами, чем Ханна, без труда понял, что представляла собой эта рука. Она хотела убить. А над шахматными клетками и тенью виднелось еще не дорисованное лицо.
— Где сейчас Август? — спросил Микаэль. — Он спит?
— Нет. Он…
— Что?
— Я его временно отдала. Честно говоря, мне было с ним не справиться.
— Где он?
— В Центре помощи детям и молодежи «Óдин», на Свеавэген.
— Кто знает о том, что он там?
— Никто.
— Значит, только вы и персонал…
— Да.
— Пусть так и остается. Извините, я на минутку…
Микаэль достал мобильный телефон и позвонил Яну Бублански. В голове он уже сформулировал еще один вопрос для «Ящика Лисбет».
Ян Бублански нервничал. Расследование топталось на месте, им не удалось обнаружить ни «Блэкфон», ни ноутбук Франса Бальдера, и поэтому они, несмотря на обстоятельные беседы с оператором, не смогли установить его контакты с внешним миром или даже получить представление о его юридических процессах.
Бублански считал, что пока у них есть лишь одни дымовые завесы и стандартные подходы, и нет почти ничего, кроме того, что какой-то воин ниндзя быстро и результативно появился — и исчез в темноте. Вообще, операция казалась чересчур идеальной, будто ее исполнителю были чужды обычные человеческие недостатки и противоречия, которые всегда угадываются в общей картине убийства. Здесь же все выглядело каким-то клинически чистым, и Бублански не мог отделаться от мысли, что для преступника это был просто обычный рабочий день. Об этом и разном другом он и размышлял, когда ему позвонил Микаэль Блумквист.
