А Бусинка… Она не пришла, не появилась, она — вернулась. Словно была здесь всегда и только вышла на минутку за молоком или сигаретами. Вернулась и сразу стала умничать. Не понимаю, почему я так на нее повелся — поэтому или из-за моего стремительно приближающегося к переходному возраста. А может, я все это просто выдумал — не знаю, но она сидела передо мной, с самым серьезным видом поглядывая в свой блокнот, и пыталась задавать умные вопросы. В общем, косила под взрослую, опытную журналистку.
Выглядела лет на двадцать с небольшим. Как сейчас помню ее нежную перламутровую щечку — мне была видна только правая. Сидит, чуть отвернувшись и наклонив голову, словно не решаясь смотреть на меня открыто. Завитки коротких пепельных волос на тонкой шее, вроде бы зеленые глаза. Или, может, серые? Яркие, молодые, будто нарисованные губы. Кто я для нее? Поэт? Бог? Скучная сорокалетняя субстанция?
— А можно теперь мне задать вам вопрос?
Поднимает голову, смотрит в упор, в глазах удивление. Никакой нерешительности и пиетета нет и в помине. Она… Ей все равно.
— Конечно, почему же нет? Задавайте. Только мне кажется, я знаю, что вы хотите спросить.
— Да? Ну тогда спросите себя сами, а я послушаю — угадаете вы или нет.
— Скорее всего, вы хотели узнать, почему, с какой стати я выбрала именно вас. Да? Угадала?
— Если честно, то в общем… Да.
— Вот видите. Только все очень просто. Больше всего на свете я не терплю банальных заданий и банальных ситуаций. Достаточно того, что вся наша жизнь — одна долгоиграющая и всеобъемлющая банальность. И мне захотелось выбрать что-нибудь… этакое. У меня так все время. Последнее интервью, например, было в тюрьме, с охранником.
— И на какую тему?
— Гуманизм отдельно взятой личности.
— В оригинальности вам не откажешь. Так почему вы выбрали для интервью именно меня?
— Потому что главным образом говорят о ваших стихах, а не о вас. Про большинство — как раз наоборот. А еще по фотографиям. Вы выглядели веселее других.
— Хм… А теперь?
— И теперь. Именно то, чего я хотела. Контингенту понравится.
— Контингенту?
— Я имею в виду — читателям нашего журнала.
— Как-то вы о них… не слишком.
— Ну а как вы хотите? Это ведь ненастоящие ответы на ненастоящие вопросы для ненастоящих людей. Вы должны это понимать уж никак не хуже меня. Ведь если бы мы с вами в самом деле говорили о том, что важно и интересно для нас, кто бы это стал читать? А мне совсем ни к чему терять работу.
— Допустим. Но можно и просто поговорить — для себя.
— Зачем?
Она спросила это таким ледяным тоном, что стало очевидно — глаза у нее могут быть только голубые.
— Вы мне симпатичны и любопытны, а такое нечасто бывает. Обычно я отношусь к журналистам несколько по-иному. И было бы жаль упустить такую возможность. Разве нет?
— А разве — да? Ну поговорим, а дальше что?
— Я скажу, чего точно не будет — стихи я не буду читать. А вот кофе могу предложить прямо сейчас. Согласны?
— На кофе — да. А в остальном… Понимаете, мы с вами настолько… разнополюсные, что ли, нам не то что разговаривать серьезно, нам по одной стороне улицы ходить и то опасно. Искрить будет. Точно. У меня интуиция — звериная.
— Ваш голос звучит так уверенно, что волей-неволей начинаешь сомневаться…
— Тогда… Давайте, я задам вам пару вопросов, и если мы не подеремся сразу же, то… — она вдруг сбрасывает зеленые бархатные башмачки, забирается в кресло с ногами, и я вижу ее нежные белые ступни и тонкие щиколотки. И отпадают два главных вопроса: зачем и что дальше?
— Вы верите в бога?
— Да, верю.
— И что же он такое — в вашем понимании?
— Я думаю — прощение.
— Вот как. Значит, вы из добреньких?
— Ну уж нет. А вы разве про меня?
— Вы… У вас хорошая реакция.
— Значит, теперь вы это знаете. Дальше.
— Пожалуйста. Если он — прощение, почему он допускает смерть?
— А почему же нет? Смерть — это не наказание, это избавление, пропуск в рай.
— Для всех?
— Разумеется, а как же?
— Но тогда — а что же такое ад? Кто попадет туда?
— Ад — это наша жизнь. Мы все проходим через это. Наши тела и души. И последним, между прочим, намного сложнее.
— Из-за переселения душ, да?
— Именно. Но в конце — всегда избавление.
— Может быть… Логично. Во всяком случае насчет нашей жизни я, пожалуй, соглашусь.
— Ну вот, а говорили — подеремся…
— Погодите, еще не вечер. Выходит, прощены в конце концов будут все, и убийцы — самые ужасные — тоже?
Я смотрю на нее и киваю.
— Вы страшный человек, еще хуже, чем адвокат.
— А адвокаты-то чем вам не угодили?
— Не важно. Мы не про них, а про вас.
— Правда? А я думал — про бога…
— Хм… Вам и на самом деле палец в рот не клади.
— Ну, почему же? Попробуйте. Не исключено, что вам понравится.
Молчит. Смотрит на меня и молчит. Потом набирает в грудь воздуха и…
— А как вы относитесь к женщинам? И чем мы, по-вашему, отличаемся от мужчин? И главное: как понять… как найти?
— Вы утверждали, что избегаете банальности, а задаете самые банальные вопросы на свете. Но не огорчайтесь, банальность ведь бывает разная. Такая — простительна.
— Какая — такая?
