Утром иду на работу. Я спускаюсь по лестнице вниз, а они мне навстречу. Трое военных и женщина. Военные идут впереди, и фуражку каждый на левой руке несёт. Откуда-то я знала, что это траур, когда офицерские фуражки на руках лежат. Я тогда не вниз, а наверх побежала. И они, видимо, поняли, что это — мать. Они тоже наверх… А я тогда — в лифт и вниз… Мне надо выскочить на улицу, удрать… Спастись… Ничего не услышать… Пока я доехала до первого этажа — лифт останавливался, заходили люди, — они уже там стоят и меня ждут. Нажимаю кнопку и вверх… На свой этаж… Вбегаю в квартиру, но от ужаса забываю захлопнуть дверь… Слышу, как они входят… Прячусь в спальне… Они — за мной… Фуражки на руках лежат…
И один из них — военком Горячев… Пока у меня были силы, я, как кошка, на него бросалась и кричала:
— Вы весь в крови моего сына! Вы весь в крови моего сына!!!
Он, правда, молчал. Я его даже ударить хотела. Он молчал. А потом уже ничего не помню…
К людям меня потянуло через год. А до этого одна и одна, как прокажённая. Я была не права: люди не виноваты. Но мне тогда казалось, что все они виноваты в смерти моего сына. И знакомая продавщица в булочной, и незнакомый таксист, и военком Горячев — все виноваты. Тянуло меня не к этим людям, а к таким, как я. Мы на кладбище знакомились, возле могилок. К вечеру, после работы, одна мать с автобуса спешит, другая уже сидит возле своего камня, плачет, третья ограду красит. Разговоры у нас об одном… О детях… Только о них говорим, будто они живые. Я эти наши разговоры все наизусть помню:
— Вышла на балкон: стоят два офицера и врач. Зашли в подъезд. Смотрю в глазок: куда двинутся? Остановились на нашей площадке. Поворачивают вправо… К соседям? У них тоже сын в армии… Звонок… Открываю дверь: «Что, сын погиб?» — «Мужайся, мать…»
— А мне сразу: «Гроб, мать, у подъезда стоит. Где вам его поставить?» Мы на работу с мужем собирались… Яичница на плите жарилась… Чайник кипел…
— Забрали, постригли… И через пять месяцев гроб привезли…
— И моего через пять…
— Моего через девять…
— Спрашиваю у того, кто сопровождал гроб: «Есть там что-нибудь?» — «Я видел, как его в гроб положили. Он там». Смотрю на него, смотрю, он голову вниз опускает: «Что-то там есть…»
— А запах был? У нас был…
— И у нас был. Даже черви беленькие на пол падали…
— А у меня никакого запаха. Только свежее дерево. Сырые доски…
— Если вертолёт сгорел, то их по частям собирают. Руку найдут, ногу… По часам узнают… По носкам…
— А у нас во дворе гроб час простоял. Сын два метра ростом, десантник. Привезли саркофаг — деревянный гроб и второй, цинковый… С ним в наших подъездах не развернёшься… Семь мужчин еле подняли…
— Моего восемнадцать дней везли… Их насобирают целый самолёт… «Чёрный тюльпан»… Сначала на Урал доставляли… Потом в Ленинград… А после в Минск…
— Ни единой вещички не вернули. Ну пусть бы какая-нибудь память… Он курил, хотя бы зажигалка осталась…
— Хорошо, что не открывают гроб… Что мы не видим, что сделали с нашими сыновьями… Он у меня всегда живой перед глазами… Целенький…
Сколько мы проживём? С такой болью в душе долго не живут. И с такими обидами. В райисполкоме пообещали:
— Дадим вам новую квартиру. Выберите любой дом в нашем районе.
Нашла: в центре города, кирпич, а не панели, планировка новая. Называю адрес.
— Вы что, с ума сошли? То цековский дом.
— Так кровь моего сына такая дешёвая?
Секретарь парткома в нашем институте — хороший человек, честный. Не знаю, как он попал в ЦК, он пошёл за меня просить, мне он только сказал:
— Ты бы слышала, что они мне говорили! Мол, она горем убита, а ты что? Чуть из партии не выгнали.
Надо было самой пойти. Что бы они мне ответили?
Буду сегодня на могилке… Там сынок… Там люди все свои…»
«Что-то с памятью… Даже думаю уйти со второго курса института… От меня куда-то убегают, исчезают человеческие лица, слова… Собственные ощущения… Остаются отрывки, осколки… Как будто со мной не было того, что было…
Из военной присяги помню:
«…Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Вооружённых Сил СССР, я клянусь защищать её мужественно и умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами…»
Из первых дней в Афгане…
Мне показался он раем. Увидел, как растут апельсины. Что мины подвешивают на деревья, как апельсины (зацепится антенна за ветку — взрыв), я узнал позже. Поднимается ветер-«афганец», на расстоянии вытянутой руки мгла, темнота, ты слепой. Принесут кашу, в котелке половина песка из-за этого «афганца». Через несколько часов — солнышко, горы. Никакой войны. Пулемётная очередь или выстрел из гранатомёта, щелчок снайпера. Двоих нет. Постояли, постреляли. Двинулись дальше. Солнышко, горы. Никакой войны. Двоих нет. И блеск исчезнувшей в песках змеи. Рыбий блеск…
