Дочка растёт. Комната у меня маленькая. Там обещали: вернётесь домой, вам за все отплатят. Обратилась в райисполком, взяли мои бумаги.
— Вы ранены?
— Нет, я целая вернулась.
Сверху целая, а что внутри, не видно.
— Ну и живите как все. Мы вас туда не посылали.
В очереди за сахаром:
— Оттуда всего навезли, а здесь права качают…
Поставили сразу шесть гробов: майор Яшенко, лейтенант и солдаты… Они лежат обёрнутые в белые простыни… Голов не видно… Никогда не думала, что мужчины могут так кричать, рыдать… Фотографии у меня остались… На месте гибели ставили обелиски из крупных осколков бомб, выбивали фамилии на камнях. «Духи» сбрасывали их в пропасть. Расстреливали памятники, подрывали, чтобы никакого следа не осталось от нас…
Будь ты проклят, Афганистан!
Дочка выросла без меня. Два года в школе-интернате. Я приехала, учительница жалуется: у неё тройки, она уже большая.
— Мама, что вы там делали?
— Женщины там помогали мужчинам. Я знала женщину, которая сказала мужчине: «Ты будешь жить». И он жил. «Ты будешь ходить». И он ходил. Перед этим она забрала у него письмо, написанное жене:
«Кому я нужен безногий?! Забудьте обо мне». Она сказала ему: «Пиши: «Здравствуйте, дорогая жена и дорогие Алёнка и Алёшка…»»
Как я уехала? Меня вызвал командир: «Надо!» Мы воспитаны на этом слове, у нас привычка. На пересылке лежит на голом матраце молодая девчонка и плачет:
— У меня дома все есть: четырехкомнатная квартира, жених, любящие родители.
— Зачем приехала?
— Сказали, что здесь трудно. Надо!
Я ничего оттуда не привезла, кроме памяти. Будь ты проклят, Афганистан! Эта война никогда не кончится, наши дети будут воевать. Дочка опять вчера сказала:
— Мама, никто не верит, что ты была в Афганистане…»
«Не говорите при мне, что мы — жертвы, что это было ошибкой. Не произносите при мне этих слов. Я не разрешаю.
Мы воевали хорошо, храбро. За что вы нас? Я целовал на коленях знамя, я дал присягу. Мы так воспитаны, что это свято, раз ты поцеловал знамя. Мы любим Родину, мы ей верим. Я люблю её, несмотря ни на что. Я ещё на этой войне, я ещё не вернулся… Под окном «стрельнет» выхлопная труба — животный страх. Звон разбитого стекла — животный страх… В голове пусто-пусто… Звенящая пустота в голове… Звонок междугородного телефона… Как автоматная очередь… Я не разрешу все это перечеркнуть. Я не могу топтать свои бессонные ночи, свои муки. Не могу забыть холодок по спине в пятидесятиградусную жару…
…Ехали на машинах и орали песни во всю глотку. Окликали, задирали девчонок, с грузовика они все красивые. Мы ехали весёлые. Попадались трусы:
— Я откажусь… Лучше тюрьма, чем война.
— На, получай! — их били. Над ними издевались. Они даже убегали из части.
Первый убитый. Его вытащили из люка. Он сказал: «Хочу жить…» — и умер. Как невыносимо после боя смотреть на красоту. На горы, на сиреневое ущелье. Хочется все растрелять! Или тихий-тихий становишься, ласковый. Другой парень умирал долго. Лежал и, как ребёнок, который только-только научился говорить, называл и повторял все, что встречал глазами: «Горы… Дерево… Птица… Небо…» Так до самого конца.
Молодой царандой, это у них милиционер:
— Я умру, Аллах заберёт меня на небо. А ты куда попадёшь?
Куда я попаду?!
Попал в госпиталь. Приехал ко мне в Ташкент отец:
— После ранения ты можешь остаться в Союзе.
— Как я останусь, если мои друзья там?
Он коммунист, но ходил в церковь, ставил свечку.
— Зачем ты это делаешь, отец?
— Мне надо вложить во что-то свою веру. Кого мне ещё просить, чтобы ты вернулся?..
Рядом лежал парень. К нему приехала мать из Душанбе, привезла фрукты, коньяк:
— Хочу сына дома оставить. Кого просить?
— Давай, мать, лучше выпьем твой коньяк за наше здоровье.
— Хочу сына дома оставить…
Выпили мы её коньяк. Целый ящик. В последний день услышали: у одного из наших в палате обнаружили язву желудка, кладут в медсанбат. Шкура! Мы его лицо стёрли для себя из памяти.
Для меня — или чёрное, или белое… Серого нет… Никаких полутонов…
Нам не верилось, что где-то целый день дождь, «грибной» дождь. Наши архангельские комары над водой гудят. Выжженные шершавые горы… Поджаренный колючий песок… И на нем, как на большой простыне, наши окровавленные солдаты лежат… У них отрезано все мужское… Записка: ваши женщины никогда не родят от них сыновей…
А вы говорите — забыть?!
Возвращались: кто с японским магнитофоном, кто чиркал музыкальными зажигалками, а кто в стираном-перестираном «хэбэ» и с пустым дипломатом.
Почему нет книг? Нет стихов? Нет песен об Афгане, которые мы все пели? Мы воевали хорошо, храбро. Нас наградили орденами… Говорят, что нас, «афганцев», и без орденов узнают, по глазам.
— Парень, ты из Афгана?
А я иду в советском пальто, в советских ботинках…»
