И поскольку дома у Джеймса не было (точнее, он начал считать домом трейлер, где повторить то, о чем рассказал Тони, было бы весьма затруднительно), он с легкой душой и порядочной толикой недоумения дал обещание, за что был вознагражден смешком и еще одним увесистым хлопком по спине.
Над землей плыла ночь; звезды, здесь, вблизи города, сияли не так ярко, желтели, как крохотные латунные пуговицы, потускневшие от времени. Возле трейлера собрались все — даже те, кто в аттракционах не участвовал — и Джеймс, сторонясь Тени, нерешительно протянул в сторону Брюса приятно тяжелую поясную сумку.
— Кидай в сундук, Баки, — Солнце щелкнул ногтем по откинутой крышке, широкие ладони его испещряли пятна подсохшей краски. — Брюс потом достанет.
Джеймс сделал, как было сказано, не преминув заглянуть внутрь сундука — ему стало интересно, конфеты там или что-то другое, но в рассеянном свете, пробивающемся из окон трейлера, он ничего не разглядел, а может, там ничего и не было, одна лишь темная пустота.
— Ты что-то ищешь? — полюбопытствовал Джеймс.
— Наш транспорт, — отозвался Солнце с улыбкой. — Уже, кстати, нашел. Узнаешь? Этот фургон, в котором мы тебя везли.
Джеймс не узнавал: он был слишком оглушен тогда и, если и помнил что-то, то внутри, не снаружи — но фургон выглядел симпатичным, пусть и слегка потрепанным, будто старая любимая игрушка. Джеймс осторожно подхватил его двумя пальцами, оглядел со всех сторон и, вдруг забоявшись уронить или еще как-то повредить, с той же осторожностью вернул на ладонь Солнца. И тогда Солнце отошел в сторону, к черной дороге, поставил игрушку на асфальт и отступил, и между двумя ударами сердца фургон изменился, раздался вверх и вширь, очень быстро и легко.
— Брок, Наташа и Тони отправятся на стоянку, а мы немного покатаемся и позже к ним подъедем, — объяснил Солнце, вернувшись к Джеймсу. — Ладно?
Ванда устремилась к фургону первой, за ней последовали Сэм и Брюс, и Джеймс, глядя им в спины, кивнул, но с чуть заметным промедлением, потому что был озадачен возникшим где-то у сердца странным, очень непривычным чувством — будто Солнце что-то сильно недоговаривает, что-то неприятное. Он вздрогнул, когда рядом, почти вплотную подал голос Тень.
— Он ведь хотел узнать нас поближе. Да, Баки?
Имя, это игривое шутливое имя, рожденное из глубокой приязни, на языке у Тени словно напитывалось ядом, но Джеймс, пусть не понимая еще, к чему это сказано, заставил себя кивнуть, потому что сказанное было правдой.
Солнце смотрел на него, и морщинка между бровей прорезалась вновь, а сияние померкло и едва брезжилось под стать городским звездам, забитым смогом и световым загрязнением.
— Ты хочешь остаться?
Простой этот вопрос угодил в самую душу, ведь Джеймс не хотел, не хотел так сильно, что готов был, сонный и усталый, пешком бежать за фургоном хоть всю ночь. И все же…
— Не хочу, — признался он. — Но… мне надо.
Тони восторженно ухнул и снова попытался хлопнуть Джеймса по спине, однако промахнулся (как ни странно это выглядело).
— Я же говорил! Вот это наш человек! — воскликнул он и, прежде чем Джеймс успел задаться вопросом, что Тони говорил, кому и когда, добавил: — И лошадь тоже наша.
А потом Тень презрительно спросил Старка, обязательно ли было так надираться, и пока они переругивались, Солнце серьезно взглянул на Джеймса и произнес тоном, который звучал тревожно и почти умоляюще:
— Будь осторожен, хорошо?
И Джеймс, зябко передернувшись всей шкурой, выдохнул:
— Хорошо.
Сон не шел: Джеймс весь извертелся на соломе, укладываясь то так, то эдак; в одну минуту ему становилось жарко, и он вставал отодвинуть тяжелую дверь, но стоило снова лечь, как его начинало морозить, и приходилось снова вставать — закрывать дверь и натягивать толстовку, а затем все повторялось снова. В конце концов, зевающий и недовольный, угрюмый, как это бывает после удавшегося праздника, Джеймс вывалился из трейлера в гостеприимную темноту, на свежий прохладный воздух, и там, поеживаясь, огляделся в надежде найти подходящий куст и прикорнуть под ним.
— Эй, Флаттершай, не спится? — Тони, сидящий на ступеньках, помахал Джеймсу отверткой.
Джеймс хотел из вежливости спросить, что он мастерит, но Тони продолжал:
— Правильно, не спи, а то всю веселуху продрыхнешь.
Было не совсем понятно, о какой «веселухе» он говорит: вокруг плыла полупрозрачная тьма, вуалью, и в ней сонно стрекотали ночные насекомые, и близкий лес жил своей негромкой загадочной жизнью, бесшумно принимая искры падающих звезд.
— Не спи, — повторил Тони, — гостей проворонишь.
Гостей? В первую секунду Джеймс решил, будто он имеет в виду Солнце и остальных, что они вот-вот вернутся, и обрадовался, но затем сообразил, что едва ли Тони стал бы называть их гостями, да и нотка предвкушения, с которой он произнес это слово, настораживала. Раздумывая об этом, Джеймс приметил невысокое деревце, чьи ветви ниспадали почти до земли — одинокое, словно бы кого-то оплакивающее — и, в приступе сочувствия, забился под него, не желая никого видеть и не желая, чтобы видели его.