— Может, так, а может, нет, — мягко проговорил Сэм и повернулся, подставляя другое крыло. — Может, мы найдем край радуги завтра. Или не найдем никогда. Может, все наши знания ошибочны — такое тоже не исключено. Никогда не угадаешь заранее. И не принимай близко к сердцу: ты тут в любом случае ни при чем, и даже если у тебя нет подходящих желаний, это ничего. У Стива тоже нет, но он с нами. Возможно, мы просто попробуем найти кого-то еще… когда-нибудь. Знаешь, больше народу — веселее.
— Да, — прошептал Джеймс. — Веселее.
Он проснулся внезапно, но не от кошмаров, а от того, что Тень стоял над ним и смотрел — цепким внимательным взглядом насытившегося хищника. Небо наливалось бледным светом, было очень холодно, и вокруг разведенным молоком плескался туман.
— Хватит морозить задницы, — хрипло проговорил Тень. — Поднимай всех, и возвращайтесь в трейлер.
Он качнулся назад, и туман беззвучно поглотил его, потому что ночным теням полагается исчезать наутро, а Джеймс вздохнул, успокаивая заколотившееся сердце, и огляделся. Как он и предполагал, предрассветный холод прогнал всех (кроме Брюса) с облюбованных мест, и теперь все лежали на нем и вокруг него тесной кучей из тел разной степени раздетости: от совершенно обнаженного Солнца, которого промозглая сырость явно не беспокоила, до Ванды, превратившейся в тесный клетчатый сверток. Даже Наташа была здесь (Джеймс совершенно не помнил, когда она пришла), край ее одеяла потемнел от влаги.
Тень был прав. Следовало возвращаться.
========== Глава 5 ==========
Глава 5
Минуло еще несколько представлений — многолюдных и, наверное, приносивших неплохие сборы. Никто не тревожил покой цирка по ночам, Наташа ходила оживившаяся и порозовевшая, а Тень еще один раз кормил львов: кроличьими тушками, не людьми — Джеймс посмотрел мельком из своего окна и слышал глухое ворчание, которое преследовало его потом даже во сне. Сам Джеймс усердно работал: несмотря на сумятицу, воцарившуюся в его голове, и еженощные кошмары, тело его с каждым днем крепло, и аттракцион, пользующийся неизменным успехом, давался ему все легче. Эти площадки, полные яркого света, веселой музыки и детского гомона, отвлекали от тяжелых мыслей, позволяли забыться; невеликий вес маленьких наездников на спине странным образом успокаивал.
В какой-то момент, после того, как очередная площадка угасла задутым огоньком и артисты возвратились к трейлеру, Тень подозвал Джеймса и сказал, что остаток долга он отработал и дальше будет получать зарплату, но Джеймс только кивнул, вместо радости чувствуя облегчение, и некую завершенность, и еще — когда поднимался по трапу — тяжелый взгляд в спину.
Как-то ночью (Джеймс давно потерял счет дням) он, вопреки обыкновению, не видел кошмаров — по той простой причине, что никак не мог уснуть. Он вертелся, и переворачивался, разбрасывая солому, и смотрел на поблекшую радугу, заглядывающую в окно, и считал овец до тех пор, пока те не начали блеять и артачиться перед воображаемой оградой, но ничего не помогало.
— Как ты себя чувствуешь? — Сэм, оторвавшись от книжки, встревоженно смотрел на него в рассеянном оранжевом свете. — Что-то болит?
Джеймс прислушался к себе: он был сыт, здоров и ни в чем не нуждался, только под сердцем саднило, слабо, но настойчиво, однако эта боль не имела ничего общего с физическим недомоганием.
— Все хорошо, — ответил он, подумав. — Просто не спится. Пойду погуляю.
Сэм, наблюдая, как он поднимается, сказал с сомнением:
— Ничего не наденешь? Там уже не лето.
Уже не лето? Джеймс не заметил, как оно прошло, потому что дни — те, которые не проливались дождями — оставались ласковы и солнечны, а вечерами он был слишком занят, чтобы обращать внимание на погоду, и новость эта потрясла его сильнее, чем он готов был признать. Хотя, казалось бы, какое ему дело до поры года?
— Нет, — решил Джеймс. — Все нормально.
Одежда казалась лишней. Рука казалась лишней — Джеймс снял бы и ее, если бы знал, как. Более того, он сам казался себе лишним. Это было странное и очень неприятное ощущение.
Трейлер, успевший сделаться домом, теперь выталкивал его, будто нечто чужеродное, но Джеймс все же остановился перед самыми дверями и оглянулся, окидывая взглядом обитые деревом стены, и портрет, едва различимый в полумраке (после того, как Дикси заинтересовалась картинкой, один угол подмок и немного покоробился), и тускло поблескивающий ловец снов, и свою соломенную подстилку, и Сэма, снова уткнувшегося в книгу. Понадеявшись, что его дырявая, будто решето, память удержит эти образы, он решительно отвернулся и, задержав дыхание, нырнул в холодную темноту.