Я вспомнила, что Одиссей сказал о ней однажды. Она никогда не сбивается с пути, не совершает ошибок. Я позавидовала тогда. А теперь думала: какая тяжесть. Какое скверное бремя несешь ты.
– Но в этом мире есть и настоящие лекарства. Ты тому доказательство. Ради сына ты сошла в пучину. Бросила вызов богам. Я столько лет жизни потратила на этого маленького тщеславного человека. И заплатила за это, что только справедливо, но ведь я и Телемаха заставила платить. Он хороший сын и всегда таким был. Мне нужно лишь немного времени, прежде чем я лишусь сына, прежде чем нас снова подхватит поток. Отпустишь мне время, Цирцея Ээйская?
Этот свой серый взгляд она пускать в ход не стала. Не то получила бы отказ. Она просто ждала. Ожидание ей в самом деле шло. Она вписывалась в пространство как драгоценный камень в корону.
– Зима теперь, – сказала я. – В море никто не выходит. Ээя потерпит вас еще немного.
Наши сыновья вернулись, завершив работу, истрепанные ветром, но сухие. Дождь и гроза бушевали над морем. Пока остальные ели, я поднялась на самую высокую гору, ощутила над собой заклятие. От бухты к бухте простиралось оно, от желтых песков до иззубренных скал. И в своих жилах я чувствовала его стальную тяжесть, которую так долго несла. Афина, несомненно, проверила его на прочность. Прощупала со всех краев в поисках щели. Но оно выдержит.
Дома я вновь застала Пенелопу у станка. Она оглянулась:
– Погода, кажется, переменилась. И море, наверное, успокоилось. Не хочешь ли поучиться плавать, Телегон?
Чего угодно ожидала я после нашей беседы, но не этого. Однако возражений придумать не успела. Телегон чуть кубок не опрокинул – с таким рвением вскочил. Я слышала, как, проходя через сад, он рассказывал Пенелопе о моих растениях. С каких это пор ему известно, где граб, а где болиголов? Но Телегон указал на тот и другой и назвал их свойства.
Рядом со мной бесшумно возник Телемах.
– Они как будто мать и сын, – заметил он.
Я думала о том же самом, но ощутила приступ гнева, когда он озвучил мою мысль. Ничего не ответила и вышла в сад. Опустилась на колени между грядок, принялась дергать сорняки.
Удивительно, но Телемах последовал за мной.
– Я не против помогать твоему сыну, но уж будем честны: свинарник, который ты починить просила, не первый год без дела стоит. Может, поручишь мне что-нибудь и вправду нужное?
Усевшись на пятки, я внимательно его оглядела.
– Нечасто царские особы работы просят.
– Подданные, как видно, предоставили мне свободное время. Твой остров прекрасен, но я с ума сойду, если день за днем придется сидеть тут без дела.
– Что же ты умеешь?
– Что полагается. Рыбачить, охотиться. Коз пасти, которых у тебя нет. Строить и вырезать. Лодку твоего сына починить могу.
– С ней что-то не так?
– Руль неповоротливый и ненадежный, парус совсем короткий, мачта слишком длинная. На всякой большой волне эта лодка как корова переваливается.
– Мне она такой плохой не показалась.
– Как первый опыт она, конечно, впечатляет. Поражаюсь, однако, что мы не утонули по пути.
– Я заколдовала ее, чтоб не тонула. А когда это ты кораблестроителем стал?
– Я ведь с Итаки, – только и сказал он.
– Ну? Может, мне еще о чем-нибудь следует знать?
Он был серьезен, словно целитель, осмотревший больного.
– У овец шерсть совсем свалялась, весной будет не остричь. Три стола в зале неустойчивы, и плиты садовой дорожки шатаются. Под карнизом два птичьих гнезда, а то и больше.
Я и изумилась, и оскорбилась.
– Что-нибудь еще?
– Я не все осмотрел.
– Утром можете починить лодку вместе с Телегоном. Ну а сейчас начнем с овец.
Он был прав – шерсть у овец свалялась, к тому же за сырую зиму они измазались в грязи по самые загривки. Я вынесла щетку и большой таз, наполненный зельем.
Телемах его рассмотрел:
– Как это действует?
– Счищает грязь, не обдирая шерсть.
Телемах свое дело знал и приступил к нему толково. Овцы у меня были ручные, но он и сам умел их задобрить и усмирить. Клал руку им на спины и без труда направлял куда нужно.
– Ты не в первый раз это делаешь, – заметила я.
– Разумеется. Отлично моет! Что это такое?
– Чертополох, полынь, сельдерей, сера. И волшебство.
– А!
Я взялась за стригальный нож, стала срезать приставший к шерсти репейник. Телемах спросил, какой мои овцы породы и как я их развожу. Поинтересовался, колдовством я их приручаю или собственным воздействием. Стоило Телемаху заняться делом, и обычная его неловкая скованность пропала. Вскоре он уже рассказывал, какие глупости совершал, бывало, выпасая коз, а я смеялась. Не заметила даже, как солнце опустилось за море, и вздрогнула, когда рядом возникли Телегон и Пенелопа. Мы с Телемахом поднялись, вытирая грязные руки, и я почувствовала, как пристально она глядит на нас.
– Идем, – сказала я. – Вы, наверное, проголодались.
