– Да. Ты думала, я уйду с Афиной. И это после всего, о чем я тебе говорил. Я не твой сын и не мой отец. Ты должна была понять, что от Афины мне ничего не нужно.
Голос Телемаха был ровен, но остроту упрека я почувствовала.
– Прости. Не могла поверить, что хоть кто-то в нашем мире способен этой богине отказать.
– Удивительно слышать такое от тебя.
– Я ведь не даровитый молодой царевич, от которого ждут великих дел.
– Это преувеличение.
Я провела рукой по когтистой лапе львицы, ощутив липкую восковую пленку.
– А ты для всех, на кого сердит, делаешь что-нибудь красивое?
– Нет. Для тебя только.
Снаружи полыхнула молния.
– Я сердилась тоже. Думала, тебе не терпится уехать.
– И как ты могла такое подумать? Знаешь ведь, я прятать лица не умею.
Запах пчелиного воска был густ и сладок.
– Ты так говорил об Афине, тебе являвшейся. С тоской, мне показалось. Будто хранил это про себя, как тайну сердца.
– Стыдился, потому и хранил про себя. Не хотел говорить тебе, что она всегда отца любила больше.
Глупая. Но вслух я этого не сказала.
– В Спарту я не хочу. И здесь оставаться – тоже. Где я хотел бы быть, ты, по-моему, знаешь.
– Тебе туда нельзя. Для смертного там небезопасно.
– Подозреваю, там вообще небезопасно. Видела бы ты свое лицо. Тоже прятать не умеешь.
“И какое у меня лицо?” – хотелось спросить. Но вместо этого я сказала:
– Ты оставишь мать?
– Здесь она будет жива-здорова. И довольна, думаю.
В воздухе носилась, благоухая, древесная стружка. Этот самый запах исходил от него, когда он резал по дереву. Безрассудство вдруг овладело мной. Я устала беспокоиться, убеждать, все тщательно продумывать. Кому-то это свойственно от природы, но не мне.
– Хочешь отправиться со мной – препятствовать не буду, – сказала я. – Мы отплываем на рассвете.
Я совершала свои приготовления, он – свои. Мы трудились, пока небо не посветлело. Нагрузили наше судно припасами, какие только оно могло выдержать: сыром и жареным ячменем, сушеными и свежими фруктами. Телемах прибавил к этому рыболовные сети и весла, запасную веревку, ножи – все аккуратно уложил по местам и закрепил. Прокатив лодку по бревнам, мы столкнули ее в воду, и корпус легко проскользнул сквозь прибойную волну. Пенелопа стояла на берегу, махала нам на прощание. Сообщить ей о своем отъезде Телемах пошел один. Что думала Пенелопа на этот счет, лицо ее не выдавало.
Телемах поднял парус. Шторм миновал. Дул свежий, крепкий ветер. Он подхватил нас, пронес через залив. Я оглянулась на Ээю. Второй только раз за всю свою жизнь видела я, как умаляется она, оставаясь позади. Все больше воды разделяло нас, утесы Ээи отступали. Я ощущала на губах вкус соленых брызг. Со всех сторон катились, свиваясь, серебристые волны. Гром не грянул. Я была свободна.
Но думала: нет. Еще нет.
– Куда направляемся?
Рука Телемаха, выжидая, лежала на руле.
В последний раз я называла это имя вслух его отцу.
– К проливу. К Сцилле.
Я видела, как он осознал мои слова. А потом умелой рукой развернул нос в нужную сторону.
– Не испугался?
– Ты предупредила, что там небезопасно. Пугаться, полагаю, бесполезно.
Море струилось мимо. Остался позади остров, где когда-то останавливались мы с Дедалом по пути на Крит. Я увидела тот самый песчаный берег и мельком – рощу миндаля. А разбитый грозой тополь, верно, исчез давно, рассыпался в прах.
Мутное облако поднялось над горизонтом. С каждым часом оно росло, клубилось как дым. Я знала, что это.
– Спусти парус. Прежде нужно сделать тут кое-что.
Перегнувшись через борт, мы выловили двенадцать рыбин, самых больших, какие попались. Они извивались, орошая палубу холодными солеными брызгами. Я всыпала в их разинутые рты по щепотке трав, произнесла слово. Как когда-то, услышала треск, звук разрывающейся плоти, и вот на месте рыб возникли двенадцать тучных растерянных баранов. Они толкались, закатывали глаза, сбившись в кучу на тесной палубе. И хвала богам – иначе они не смогли бы стоять. Поскольку ноги иметь не привыкли.
Телемаху пришлось перелезть через них, чтобы добраться до весел.
– Грести, пожалуй, будет трудновато.
– Бараны тут не задержатся.
Он хмуро поглядел на одного:
– А на вкус они тоже как баранина?
– Не знаю.
Я вынула из мешочка с травами маленький глиняный горшок, который наполнила прошлой ночью. Запечатанный воском, с ручкой-петелькой. Кожаным шнурком привязала его к шее самого крупного барана.
Мы развернули парус. Я рассказала Телемаху о тумане и облаках брызг, и он, соорудив временные уключины, приготовил два весла. Были они неуклюжими, ведь лодка управлялась парусом, но могли выручить нас, если ветер стихнет совсем.
– Нам нужно двигаться, – сказала я ему. – Во что бы то ни стало.
Он кивнул, словно было это проще простого. Но я-то знала побольше. И копье с ядовитым шипом на острие держала в руке, да только помнила, как скора Сцилла. Я говорила Одиссею, что ей нельзя противостоять. А сама опять тут как тут.
