Пасифая зевнула, уперев розовый язычок в белые зубы.
– Вот думаю назвать сына Астерием. Тебе нравится?
– Прелестней имени для каннибала в жизни не слышала.
– Зачем так драматично? Он вовсе не каннибал, других Минотавров есть не будет, их ведь нет больше. – Она слегка нахмурила брови, склонила набок голову. – А кентавры считаются, интересно? Пожалуй, между ними есть родство, как думаешь?
Ну нет, я не позволю ей себя отвлечь.
– Ты могла Перса позвать.
– Перса…
Она махнула рукой. Что это означало, я не поняла.
– Или Ээта.
Пасифая села, покрывала сползли с нее. На ней ничего не было, кроме ожерелья с квадратными золотыми пластинами. На каждой отчеканено изображение: солнце, пчела, топор, величественная громада Дикты.
– Ах, надеюсь, мы проговорим всю ночь, – сказала Пасифая. – Я заплету тебе волосы, над нашими ухажерами посмеемся. – Она понизила голос. – По-моему, Дедал взял бы тебя не раздумывая.
Тут ярость моя вышла из берегов.
– Я не собачка, Пасифая, и не медведь для травли. Я пришла к тебе на помощь, забыв о нашем прошлом, забыв о людях, которых ты отправила на смерть. Помогла управиться с твоим чудовищем. Все сделала за тебя, а взамен получаю лишь издевательства да презрение. Хоть раз за всю свою изворотливую жизнь скажи правду. Заставила меня сюда явиться, чтобы превратить в посмешище?
– О, для этого мне делать ничего не нужно. Ты и так посмешище.
Но это был машинальный ответ, не настоящий. Я ждала.
– Забавно, – продолжила она, – даже сейчас, после стольких лет, ты уверена, что заслуживаешь награды за одно только послушание. Я-то думала, ты тогда еще, в отцовском дворце, получила урок. Ты старалась быть незаметнее всех, улыбалась льстивее всех, но тем быстрее великий Гелиос на тебя наступил, ты ведь уже скорчилась у его ног.
Пасифая подалась вперед, ее распущенные волосы лежали на простынях золотым шитьем.
– Давай я расскажу тебе правду о Гелиосе и всех остальных. Их не заботит, что ты хорошая. И вряд ли заботит, что ты дурная. Только сила заставляет их внимать. Мало быть любимицей дяди, ублажать какого-то бога в постели. Даже красивой быть мало, ведь когда ты придешь к ним, опустишься на колени и скажешь: “Помоги мне, я ведь была хорошей”, они наморщат лбы. Ах, дорогая, это невозможно. Ох, дорогая, тебе придется к этому привыкнуть. А Гелиоса ты спросила? Ты ведь знаешь, я ничего не делаю без его разрешения.
Она сплюнула на пол.
– Они берут что им надо, а тебе взамен достаются лишь кандалы. Тысячу раз я видела тебя раздавленной. Я давила тебя сама. И каждый раз думала: ну все, ей конец, она будет реветь, пока не превратится в камень или какую-нибудь ворону, она оставит нас, и скатертью дорога. Но на следующий день ты неизменно являлась вновь. Все удивились, когда выяснилось, что ты колдунья, но я-то давно об этом знала. Хоть ты и пищала, словно мокрая мышь, я видела: в землю тебя не втопчешь. Ты ненавидела их, как ненавидела и я. Наверное, от этой ненависти и произошла наша сила.
Ее слова обрушивались на меня бурным водопадом. Я их с трудом воспринимала. Пасифая ненавидела наш род? Да она всегда казалась мне его квинтэссенцией, блестящим образцом семейного тщеславия и жестокости. Но Пасифая говорила верно: лишь с помощью чужой власти нимфа могла чего-нибудь достигнуть. Самой по себе ей ни на что не приходилось рассчитывать.
– Если все это правда, почему ты так жестоко со мной обращалась? Мы с Ээтом были одни, а ведь вы могли стать нашими друзьями.
– Друзьями, – ухмыльнулась Пасифая. Губы у нее были кроваво-красные – такого насыщенного цвета другие нимфы добивались лишь с помощью помад. – В наших дворцах друзей нет. И женщин Ээт никогда не любил.
– Неправда.
– Потому что, думаешь, он тебя любил? – Пасифая рассмеялась. – Он тебя терпел, как ручную обезьянку, которая от каждого его слова приходила в восторг.
– Вы с Персом были не лучше.
– Ты понятия не имеешь, кто такой Перс. Знаешь, как мне приходилось его ублажать? Что приходилось делать?
Дальше мне слушать не хотелось. Лицо сестры было обнажено, как никогда, слова – остры, словно она годами их вытачивала, придавая именно такую форму.
– Потом отец выдал меня за этого осла Миноса. Что ж, с ним я могла управиться – и управилась. Сейчас он загнан в угол, но я долго к этому шла и никогда уже не стану такой, как вначале. Так скажи, сестра, кого мне было звать вместо тебя? Какого-нибудь бога, который только и думает, как бы унизить меня и заставить выпрашивать крохи? Или нимфу какую-нибудь, чтоб она без толку плавала по морю, разорванная на куски? – Пасифая снова рассмеялась. – Они после первого укуса бежали бы с воплями. Совсем не выносят боли. Они не похожи на нас.
Слова Пасифаи поразили меня, словно нож, который она не показывала до сих пор, а теперь достала. Тошнота подкатила к горлу. Я отступила.
– Я не похожа на тебя.
На лице ее отразилось удивление, но лишь на миг. Потом исчезло, будто волна омыла песок.
