Эндрю все еще не мог говорить. В сумбуре ощущений он вдруг вспомнил о миссис Видлер, ожидавшей внизу. Айвори точно прочел его мысли. Он сказал:
– Не беспокойтесь, Мэнсон. Я сам скажу его жене. Пойдемте. Я вас от этого избавлю.
Бессознательно, как человек, утративший всякую способность к сопротивлению, Эндрю пошел за Айвори вниз, в приемную. Он все еще был как оглушенный, ощущал слабость и тошноту и не мог себе представить, как он скажет правду миссис Видлер. Дело это взял на себя Айвори – и оказался на высоте.
– Дорогая моя, – сказал он сострадательно и покровительственно, ласково кладя ей руку на плечо, – боюсь… боюсь, что новости для вас плохие.
Она сжала руки в поношенных коричневых перчатках. Ужас и мольба смешались в ее глазах.
– Что?!
– Ваш бедный муж, миссис Видлер, несмотря на все наши старания…
Она рухнула на стул с посеревшим, как пепел, лицом, все еще конвульсивно сжимая руки в перчатках.
– Гарри! – зашептала она раздирающим душу голосом. Потом опять: – Гарри!
– От имени доктора Мэнсона, доктора Грея, миссис Бакстон и моего могу вас уверить только в одном, – продолжал печально Айвори, – что никакими силами на свете нельзя было его спасти. И если бы даже он и пережил операцию… – Айвори выразительно пожал плечами.
Она подняла на него глаза, поняв, что он хочет сказать, и даже в эту страшную для нее минуту тронутая его снисходительностью и сочувствием.
– Это самое доброе слово, какое вы мне могли сказать, доктор, – промолвила она сквозь слезы.
– Я сейчас пришлю к вам сестру. Крепитесь. И благодарю вас за мужество.
Он вышел из комнаты, и Эндрю опять пошел за ним. В конце коридора находился пустой кабинет, и дверь в него стояла открытой. Нащупывая в кармане портсигар, Айвори вошел туда. Здесь он вынул сигарету и закурил, жадно затягиваясь. Лицо его, быть может, было чуточку бледнее обычного, но губы спокойно сжаты, рука не дрожала, в нем не чувствовалось никакого нервного напряжения.
– Ну, все позади, – сказал он хладнокровно. – Мне очень жаль, Мэнсон. Я не думал, что эта киста геморрагическая. Но знаете, такие вещи случаются у самых лучших специалистов.
Кабинет был маленький, в нем стоял только один-единственный стул у письменного стола. Эндрю тяжело опустился на обитую кожей каминную решетку. Он смотрел, как безумный, на папоротник в желто-зеленом горшке, стоявшем на пустой каминной полке. Он чувствовал себя больным, разбитым, близким к полному изнеможению. Он не мог забыть, как Гарри Видлер сам, без чьей-либо помощи, подошел к столу. «Когда все это закончится, я сразу поправлюсь». А потом, десять минут спустя, он лежал, как мешок, на носилках, искалеченный, убитый рукой мясника. Эндрю заскрежетал зубами, закрыл лицо рукой.
– Конечно, – Айвори разглядывал кончик своей сигареты, – он умер не на столе. Я закончил операцию раньше, так что все в порядке. Вскрывать не понадобится.
Эндрю поднял голову. Он дрожал, он злился на себя за слабость, проявленную им в этом ужасном положении, которое Айвори переносил так хладнокровно.
Он сказал с чувством, похожим на бешенство:
– Замолчите, вы, ради бога! Вы знаете, что это вы его убили. Вы не хирург. Вы никогда не были и не будете хирургом. Вы самый скверный мясник, какого я когда-либо видел в своей жизни.
Пауза. Айвори бросил на Эндрю жесткий и непонятный взгляд:
– Я бы не советовал вам разговаривать со мной таким тоном, Мэнсон.
– Да, я знаю… – мучительное истерическое рыдание вырвалось у Эндрю, – я знаю, что вам это не нравится. Но это правда. Все те операции, которые я вам до сих пор передавал, были детской игрой. А эта… Это первый серьезный случай. И вы… О боже! Мне следовало знать… Я виноват не меньше вас.
– Возьмите себя в руки, вы, истерический болван! Вас могут услышать.
– Так что же? – Новый приступ бессильного гнева охватил Эндрю. Он сказал, задыхаясь: – Вы знаете так же хорошо, как и я, что это правда. Вы копались столько времени и так неумело… Это почти убийство.
Одно мгновение казалось, что Айвори свалит его на землю ударом. При его силе и тяжеловесности он, хотя и был старше Эндрю, мог бы легко это сделать. Но он с большим трудом овладел собой. Ничего не сказал, просто повернулся и вышел из кабинета. На его холодном и суровом лице было неприятное выражение, говорившее о ледяной, непрощающей злобе.
Эндрю не помнил, сколько времени просидел, прижавшись лбом к холодному мрамору камина. Но в конце концов встал, смутно сознавая, что его ждут больные. Страшная неожиданность случившегося ударила в него с разрушительной силой бомбы. Ему казалось, что и он тоже выпотрошен и пуст. Но он автоматически двигался, шел, как тяжело раненный солдат, побуждаемый механической привычкой, идет выполнять то, что от него требуется.
В таком состоянии он кое-как умудрился объехать своих больных. Потом, с свинцовой тяжестью в душе, с головной болью, воротился домой. Было уже поздно, около семи часов. Он пришел как раз вовремя, чтобы начать вечерний прием.
