Эндрю не шевелился, точно одеревенев. Хэмптон не возбуждал в нем негодования, одно лишь горькое омерзение. Ничто не могло яснее показать ему, в каком он положении, что сделал и к чему идет. Наконец, видя, что от него ждут ответа, он сказал неохотно:
– Я не могу работать с тобой, Фредди. Я… Мне все вдруг опротивело. Я, пожалуй, все брошу. И так слишком много здесь шакалов. Есть хорошие люди, которые стараются делать настоящее дело, работают честно, добросовестно, но остальные попросту шакалы. Так я называю тех, кто проделывает ненужные впрыскивания, вырезает гланды и аппендиксы, которые человеку не мешают, тех, которые перебрасываются между собой пациентами, как мячом, а потом делят барыши, делают аборты, рекомендуют псевдонаучные средства в вечной погоне за гинеями.
Лицо Хэмптона медленно наливалось кровью.
– Какого черта!.. – прошипел он. – Ну а ты-то сам лучше?
– Я знаю, Фредди, – с усилием произнес Эндрю, – что я не лучше. Не будем ссориться. Ты когда-то был моим лучшим другом.
Хэмптон вскочил с места:
– Ты что, рехнулся?
– Может быть. Но я хочу попробовать не думать больше о деньгах и материальном успехе. Не это дорога честного врача. Если врач зарабатывает пять тысяч фунтов в год, значит с ним неблагополучно. И как… как можно использовать для наживы человеческие страдания?
– Проклятый идиот! – воскликнул Хэмптон, повернулся и вышел из кабинета.
А Эндрю продолжал сидеть за столом, одинокий, безутешный. Наконец он встал и отправился домой.
Подъезжая к Чесборо-террас, он почувствовал, что у него сильно бьется сердце. Был уже седьмой час. Все пережитое за этот трудный день сказалось в нем разом большой усталостью. Рука его сильно тряслась, когда он поворачивал ключ в замке.
Кристин была в гостиной. При виде ее бледного, застывшего лица Эндрю пронизала дрожь. Он жаждал, чтобы она спросила его о чем-нибудь, проявила хоть какой-нибудь интерес к тому, как он провел эти часы вдали от нее. Но она только произнесла тем же ровным, невыразительным голосом:
– Поздно ты сегодня. Не выпьешь ли чая перед приемом?
– Сегодня приема не будет, – ответил он.
Она посмотрела на него:
– Но ведь сегодня суббота – твой самый большой приемный день!
В ответ он только попросил ее написать объявление, что сегодня амбулатория закрыта. Это объявление он сам приколол на дверях. Сердце у него колотилось так сильно, точно готово было разорваться. Когда он шел обратно по коридору, Кристин стояла в кабинете, бледнее прежнего… В глазах ее читалась безумная растерянность.
– Что случилось? – спросила она не своим голосом.
Эндрю поглядел на нее. Тоскливый ужас рванулся из сердца, хлынул безудержным потоком, лишил его последнего самообладания.
– Кристин! – Все, что он чувствовал, вложил он в это одно слово. И, зарыдав, упал к ее ногам.
Это примирение было самым чудесным из всего пережитого ими со времени первых дней их любви. На другое утро, в воскресенье, Эндрю лежал рядом с Кристин, как когда-то в Эберло, и говорил, говорил без умолку, словно и не было всех этих лет, изливал перед ней всю душу. За окнами стояла тишина воскресного дня, доносился колокольный звон, мирный, успокаивающий. Но в душе Эндрю не было покоя.
– Как я мог дойти до этого? – стонал он. – С ума я сошел, Кристин, что ли? Как вспомню все – не верится самому. Мне… мне связаться с такой компанией… после Денни, после Хоупа. О боже! Меня повесить мало.
Кристин утешала его:
– Все это произошло так быстро, милый. Кого угодно могло сбить с ног.
– Нет, честно говорю тебе, Крис. Когда я об этом думаю, мне кажется, что я схожу с ума. И какое ужасное время, должно быть, пережила ты! Боже! Какая пытка!
Она улыбалась, да, на самом деле улыбалась! Как чудесно было видеть ее лицо, уже не отсутствующее, не застывшее, а нежное, счастливое, полное заботы о нем! Он подумал: «Мы оба снова
– Остается сделать только одно. – Он решительно сдвинул брови. Несмотря на нервность и сумятицу мыслей, он теперь чувствовал себя сильным, освобожденным от тумана иллюзий, готовым действовать. – Отсюда мы должны уехать. Слишком глубоко я завяз, Крис, слишком глубоко. Здесь мне на каждом шагу все напоминало бы о том, как я обманывал людей. И может быть, меня бы потянуло опять… Нам легко будет продать практику. И, о Крис, у меня есть одна замечательная идея!
– Какая, любимый?
Хмурое лицо Эндрю осветилось нежной и робкой улыбкой.
