Уже сам тон его заставил Эндрю вспыхнуть от возмущения. Даже беглый осмотр показывал, что у Ченкина нет никакого нистагма. Независимо от замечания, брошенного Геджем, он знал хорошо, что некоторые из старых шахтеров симулировали эту болезнь и годами получали пособие, на которое не имели права. Но сегодня вечером Эндрю захватил с собой офтальмоскоп. Сейчас он проверит. И с этой мыслью он встал с места.
– Разденьтесь.
– Для чего? – задал вопрос Ченкин.
– Я должен вас осмотреть.
У Ченкина отвисла губа. Он не помнил, чтобы за все семь лет, которые здесь прослужил доктор Лесли, тот хоть раз его осмотрел. Неохотно, сердито стащил он куртку, фуфайку, полосатую – красную с синим – рубаху и обнажил волосатый торс со складками жира.
Эндрю долго и тщательно его осматривал, в особенности глаза, внимательно исследовал обе сетчатки с помощью крошечной электрической лампочки. Затем сказал резко:
– Одевайтесь, Ченкин!
Сел и начал писать справку.
– Ха! – фыркнул иронически старый Бен. – Я же знал, что вы мне ее дадите.
– Следующий, пожалуйста, – позвал Эндрю.
Ченкин почти вырвал у него из рук розовую бумажку и, торжествуя, вышел из амбулатории.
Но пять минут спустя он воротился с побагровевшим лицом и, мыча, как бык, протолкался вперед мимо рабочих, сидевших в ожидании на скамьях.
– Глядите, какую штуку он со мной сыграл! Пустите меня к нему! Эй, вы! Что это значит? – Он размахивал листком перед глазами Эндрю.
Эндрю сделал вид, что читает. На бумажке было написано его собственной рукой: «Сим удостоверяется, что Бен Ченкин страдает от последствий неумеренного употребления спиртных напитков, но вполне трудоспособен. Подписал Э. Мэнсон, бакалавр медицины».
– Ну-с, что же вам угодно? – спросил он.
– Стагм! – заорал Ченкин. – Давайте справку о стагме. Какого черта вы меня дурачить вздумали? Я пятнадцать лет болею стагмом!
– А сейчас у вас его больше нет, – сказал Эндрю.
У открытых дверей собралась целая толпа. Он заметил голову Уркхарта, с любопытством выглядывавшего из соседнего кабинета, Геджа, злорадно наблюдавшего всю эту суматоху сквозь свою решетку.
– В последний раз спрашиваю – дадите вы мне листок или нет? – прокричал Ченкин.
Эндрю вышел из себя.
– Нет, не дам! – заорал он в свою очередь. – И убирайтесь вон отсюда, пока я вас не выставил за дверь.
Грудь Бена ходила ходуном. Он посмотрел на Эндрю, словно хотел его уничтожить. Но затем опустил глаза, повернулся и, бормоча проклятия и угрозы, вышел.
В ту же минуту Гедж вышел из-за перегородки и развинченной походкой направился к Эндрю. Он с меланхолическим удовольствием потирал руки:
– А знаете, кого вы только что так отбрили? Это Бен Ченкин. Его сын – видный член комитета.
История с Ченкином вызвала громкую сенсацию. Весь участок Мэнсона мигом загудел, как улей. Одни находили, что это «хороший урок», а некоторые даже – что это «чертовски хороший урок Бену, который постоянно плутует». Но большинство было на стороне Бена. Особенно злились на нового доктора те, кто до сих пор умудрялся, будучи здоровым, получать пособие по болезни и не работать. Обходя квартиры больных, Эндрю ощущал направленные на него угрюмые взгляды. А вечером в амбулатории столкнулся с еще более неприятным доказательством своей непопулярности.
Хотя каждому младшему врачу был отведен определенный участок, за рабочими, живущими на этом участке, сохранялось право выбирать себе любого врача. На каждого рабочего имелась карточка, и, чтобы переменить врача, ему нужно было только потребовать свою карточку и передать ее другому врачу. Этот-то позор и пришлось теперь испытать Эндрю. Всю неделю каждый вечер являлись в амбулаторию люди, которых он ни разу в глаза не видел (некоторые, не желая с ним встречаться, даже посылали вместо себя жен), и говорили, не глядя на него:
– Если вы ничего не имеете против, доктор, я возьму свою карточку.
Обида, унижение, когда нужно было доставать эти карточки из ящика, стоявшего у него на столе, были нестерпимы. И каждая отданная карточка означала вычет десяти шиллингов из его жалованья.
В субботу вечером Уркхарт позвал его к себе в гости. Старый доктор, всю неделю ходивший с выражением самодовольства на своей желчной физиономии, прежде всего стал показывать гостю сокровища, собранные им за сорок лет практики. Среди них имелось штук двадцать желтых скрипок, сделанных им самим и развешанных по стенам, но это было ничто в сравнении с его отборной коллекцией старого английского фарфора.
Коллекция была замечательная. Споуд, Веджвуд, Кроун Дерби и главное – старый Суонси. Тарелки, кружки, вазы, чашки и кувшинчики заполонили все комнаты в доме и даже ванную, так что Уркхарт, совершая свой туалет, имел возможность с гордостью любоваться чайным сервизом с настоящим китайским рисунком.
