Вторая, пугающая граница — соприкосновение с внутри — религиозным традиционализмом. Европа эпохи Просвещения предпочла не замечать ту форму традиционной религиозности, которая называется колдовством. Как и почему судьи, которые на протяжении столетий верили в колдовство и отправили на костер тысячи несчастных, в конце XVII века решили отказаться от этой веры и перестали преследовать тех, кто раньше считался продавшим душу дьяволу? На этот вопрос недавно ответил в своей книге Робер Мандру. Мы предприняли попытку расширить его выводы. Вновь обратимся к этому исследованию. Кроме всего прочего, на рубеже 1680-х годов судейские чиновники отказываются признавать факт одержимости. Постепенно к нему присоединяется сначала Северная Европа, затем, значительно позже, юг. Итак, судейские чиновники, принадлежащие к элите, уже не внемлют гласу народа, хотя в эту эпоху возмущение против колдунов было в народе едва ли менее сильным, чем полувеком ранее, когда Северная Европа каждый месяц жизнерадостно сжигала свою норму отъявленных колдунов. В рамках теологии второй половины XVII века — по своим практическим следствиям она в этом пункте совпадает с философией эпохи Просвещения — одержимость и, a fortiori, истинный сатанизм отъявленных колдунов более не могут быть установлены просто так; не будучи видны, они теряют всякое правдоподобие, потому что становятся бесполезны.
После массированной атаки XVII столетия на нижние слои традиционной цивилизации Европа эпохи Просвещения, опираясь на фронт аккультурации, осуществляемой школой, сознательно решила игнорировать старинную цивилизацию, остатки которой умирали на окраинах лесов, среди болот и пустошей.
Значит ли это, что таинственное было полностью отвергнуто? В тот самый момент, когда цивилизация сжигала мосты между собой и старыми магическими, а порой и сатанинскими обычаями сельских жителей, с севера пришло поразительное возрождение мистицизма, напомнившее о том, что ничто не заканчивается насовсем.
Сведенборг (1688–1772) дал Швеции, уставшей от лютеранской церкви, захваченной рационализмом Aufklarungz, способ общения с невидимым миром. Сведенборг, влияние которого в Германии было огромным, был одним из представителей все того же пиетизма, который вызвал в Германии всеобщую одержимость демоном. Основанный в конце XVII века Шпенером как типично немецкое религиозное движение — без догматов, организации и преград, пиетизм, по сути тоже одна из форм Пробуждения, рассыпался на множество самых удивительных оттенков; под его знамена вставали мистики и представители Пробуждения, неортодоксальные католики, квакеры, авантюристы. Благодаря Франке он добрался до Галле. Он проникает на юг; в Вюртемберге граф Цинцендорф (1700–1760) распространяет его среди моравских изгнанников. Благодаря Хаманну (1730–1788) он спорит с Кантом и к концу века все больше и больше приобретает околомистические и теософские формы. У Вюртемберга был свой волшебник, Ф.-К. Этингер (1702–1782) из Гёппингена; у пиетизма — свой поэт, Ф.-Г. Клопшток (1724–1803). Сведенборг был из той же компании. Он кроит Писание, обуживает канон, разговаривает с мертвыми.
В самой Франции Месмер (1734–1815) подчинил классическую астрологию авторитету Ньютона. На его опыты по электрической парапсихологии сбегались завсегдатаи салонов, жаждавшие тайны, острых ощущений, надежности и сенсации. Цюрихский пастор Каспар Лафатер (1741–1800), автор «Физиогномики», по чертам лица соединял настоящее с прошлым и будущим. Мартинес и Сен-Мартен (1743–1803) сумели проникнуть в ряды масонства, и именно во Франции, где оно в наибольшей мере сопротивлялось такого рода влияниям.
Все эти течения опирались на мистическую ветвь масонства, которую продолжало в Германии старинное братство розенкрейцеров; ее дух отличался от духа французских лож, созданных по образцу лож Лондона и рано захваченных энциклопедическим рационализмом, незрелым и агрессивным. В те же годы Лессинг (1729–1781) после долгих поисков и колебаний обращается к Индии и осмыслению восточного пантеизма. Якоби (1743–1819) донес до нас предсмертный взгляд на мир человека, ставшего наиболее ярким представителем Aufklarung’а. «Лессинг верил, что мир вечен, лучшей метафизикой он считал метафизику Спинозы и соглашался с ее детерминизмом. Он не отделял Бога от Вселенной; он понимал его как Мировую Душу», Deus sive Natura («Бог, или Природа»), — говорил Спиноза. Тем не менее можно отметить разницу; освоив науку, механицизм отныне мог отказаться от философии, отсюда мировая душа, «благодаря которой Вселенная, живой организм, порождает… ритм индивидуальных существований. Трансцендентный Бог — ужасно скучное решение» (А. Риво). Вслед за Лессингом и Сведенборгом часть салонной Европы, Восточной Европы, еще до мадам Крюденер и царя Александра, бодро двинулась по пути сансары и кармы. «Все в Боге; души поднимаются к нему в своих перерождениях. Все души, каждая в свой черед, выражают один из аспектов бесконечной Сущности универсальной души. Пантеизм, имманентность, метаморфозы и даже метемпсихоз…»
