Мне говорят, что это бесполезно. Мне говорят, что вы хотите хлеба и зрелищ. А вы знаете, что это выражение появилось еще до нашей эры? А вы знаете, что таким способом патриции Древнего Рима управляли презираемым или плебсом? Неужели мы так недалеко ушли от тех времен? Неужели мы ничем не отличаемся от дикарей? Поколения, мечтавшие о звездах, выродились в поколения, мечтающие о гладиаторских боях?
Я думаю, что все это не так.
Как лидер официально зарегистрированной партии, я выношу этот вопрос для всеобщего голосования.
Поддержите меня или проголосуйте против. Но пусть ваш выбор будет осмыслен. Представьте себе, что в следующем розыгрыше Черная Метка может выпасть вам, вашему мужу, вашему брату, вашему отцу или сыну.
Нужны ли вам зрелища такой ценой?
Расскажите мне об этом.
Ну, а мое мнение вы знаете.
Я считаю, что Черная Лотерея должна быть закрыта».
— Хорошо, — сказал Тунец.
— Пафос зашкаливает, — сказал Гена.
— Так надо, — сказал Гусев.
— Мне готовить заявку?
— Да.
— Реакции на послание дожидаться не будем? А то, может, ну его...
— Готовь заявку, — сказал Гусев.
— А ты готовь зонтик, — посоветовал Гена. — Ибо сейчас над тобой разверзнуться хляби небесные и прольется дождь, и будет он отнюдь не розовым и конфетным.
И стало так по слову его.
Хляби разверзлись, дождь пролился, и был он далеко не розовым и совсем не конфетным.
Радикальные противники обвинили Гусева в том, что он слаб, мягкотел, продался американцам, китайцам и добивается развала страны посредством отрицания истинных мужских ценностей.
Гусев смеялся. Больше ему ничего не оставалось.
Люди же умеренные говорили, что Гусев, конечно, молодец и, может быть, даже голова. В принципе. Но вот в данном случае он немного погорячился.
На следующий день на сайте правительства появилось инициированное им голосование. В первые несколько часов позиция Гусева получила поддержку десяти процентов голосов. А потом все заглохло. Цифры на экране сменялись, но слишком медленно. За сутки вышло еще около процента.
Гусев всерьез начал размышлять о выборе между запоем и депрессией.
Но публичные дела требовали его присутствия, поэтому ему не удалось впасть ни в то, ни в другое.
— Мы проиграли, — сказал Гена.
Гусев налил себе на три пальца коньяка, глотнул и закинул ноги на офисный стол. Несмотря на поздний вечер, штаб продолжал трудиться. Там, за закрытыми дверями гусевского кабинета.
— Мы проиграли, — повторил Гена. — Обычно прошедшие законопроекты в первые сутки получали от тридцати пяти до сорока процентов голосов, и потом пару месяцев добирали остальные. Одиннадцать с половиной процентов в первые сутки, когда голосуют убежденные сторонники идеи — это провал. Это значит, что все остальные — сомневающиеся и противники, и еще сорок процентов нам не убедить от слова «никогда».
— Голосование бессрочное, — напомнил Тунец.
— А толку-то? — спросил адвокат. — Сколько их таких бессрочных на том же сайте висит? С замершими счетчиками на позабытых страницах?
— И что ты предлагаешь? Поднять лапки кверху и сдаться?
— Можно еще одно покушение устроить, — мечтательно предложил Гена. — Привязать его к игре, и чтоб попутного ущерба было...Поднимем резонанс.
— Нет, — сказал Тунец.
— Ни за что, — сказал Гусев. — И никакого попутного ущерба.
— Так что же делать?
— Работать дальше, — сказал Гусев.
— Без каких-то решительных ходов мы эту ситуацию не переломим.
— Вот только революцию мне тут не надо предлагать, — сказал Гусев. — Мы пойдем медленно, но верно.
— В светлое будущее? — скептически осведомился адвокат.
— Просто в будущее, — сказал Гусев.
— И осветим его сиянием наших сердец?
— Знаешь, за цинизм в нашей компании отвечаю я, — сказал Гусев. — А ты выбери себе какую-нибудь другую роль, потому что двух меня эта партия просто не выдержит.
И они продолжали работать. Спорить, убеждать и агитировать. Цифры на счетчике росли, но очень медленно.
А рейтинг действующего президента так же медленно падал.
В промозглом и сыром апреле, когда снега уже сошли, а тепло еще не наступило, Гусеву позвонил Кац.
— Давно не слышались, — сказал Гусев.
— Я вам звонил несколько раз, но вы не брали трубку.
— У меня были дела, — сказал Гусев. — Извините.
— Ничего страшного, Антон, — сказал Кац. — Я понимаю, что политическая карьера отнимает много времени и сил.
— Отнимает, — согласился Гусев.
— И все же, нам нужно поговорить.
— А это кому нужнее, вам или мне? — уточнил Гусев.
— Я думаю, этот разговор может быть важен для нас обоих.
— И о чем мы станем разговаривать?
— Об этом не по телефону. Приезжайте к нам в офис...
— Нет уж, — сказал Гусев. — Лучше вы к нам.
— Я не люблю пафосные бизнес-центры, — сказал Кац. — Давайте тогда на нейтральной территории?
— На нейтральной, так на нейтральной, — сказал Гусев. — Аллея, которую я когда-то подметал, вас устроит?
— Вообще-то, я думал о каком-нибудь тихом ресторане...
— Я не голоден, — сказал Гусев.
— А если мы встретимся завтра?
— Я и завтра буду не голоден. Или аллея, или...
— Пусть будет аллея, — согласился Кац. — Когда?
— Завтра в полдень, — сказал Гусев. — Так будет красиво.
