Посол негодовал по поводу непомерно высокого, по его мнению, статуса ЦРУ в Сайгоне. В своем дневнике он записал: «У ЦРУ здесь больше денег; у его сотрудников более крупные особняки, чем у дипломатов; им больше платят; у них больше оружия и более современное оборудование». Он ревностно относился к полномочиям Джона Ричардсона и насмехался над предостережением резидента в отношении ведущей роли Конейна в планировании государственного переворота. Лодж решил, что ему нужен другой резидент в Сайгоне.
Ричардсон бесил его: «Он сорвал с него маску и передал его имя газетчикам», – как признался Бобби Кеннеди восемь месяцев спустя, – «скормив» хорошо продуманную информацию одному толковому репортеру, оказавшемуся проездом в Сайгоне. Статья получила большой резонанс. Назвав Ричардсона его настоящим именем – беспрецедентное нарушение мер безопасности! – автор писал, что у него был «безуспешный план действия, который г-н Лодж привез из Вашингтона, поскольку агентство не согласилось с этим планом… Одно высокопоставленное лицо, человек, который посвятил большую часть жизни в службе демократии, уподобил рост ЦРУ злокачественной опухоли и добавил, что не уверен, что даже Белый дом может это проконтролировать». Статья была напечатана в «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Ричардсон, карьера которого пошла под откос, покинул Сайгон четыре дня спустя; выждав приличное время, в его дом переселился посол Лодж…
«Нам очень повезло, что Ричардсон отозван, – признался старый приятель Конейна, генерал Дон. – Будь он здесь, наш план, возможно, подвергся бы большой опасности».
<p>«Абсолютная нехватка разведданных»</p>5 октября в штаб-квартире Генерального штаба Люсьен Конейн встретился с генералом Дуонг Ван Минем, известным как Большой Минь. Он доложил, что генерал поднял вопрос о покушении и американской поддержки новой хунты. Дейв Смит, новый действующий резидент, рекомендовал, чтобы «мы не занимали бесповоротную позицию против плана покушения». Для посла Лоджа это прозвучало как приятнейшая музыка, а для Маккоуна – как проклятие…
Маккоун приказал Смиту прекратить заниматься «подстрекательством, одобрением и какой бы то ни было поддержкой идеи покушения» и бросился в Овальный кабинет. Избегая в своей речи слова, которые могли бы связать Белый дом с этим покушением, он позже свидетельствовал, что выбрал спортивную аналогию: «Г-н президент, если бы я был менеджером бейсбольной команды и у меня был лишь один питчер, я бы в любом случае держал бы его на скамейке». 17 октября, на совещании Специальной группы, а потом с глазу на глаз с президентом четыре дня спустя, Маккоун заявил, что с прибытием Лоджа в Сайгон в августе американская внешняя политика во Вьетнаме испытывает «абсолютную нехватку разведданных». Ситуация, развивающаяся вокруг Конейна, «чрезвычайно опасна», сказал он, и это угрожает «полной катастрофой для Соединенных Штатов».
Американский посол постарался успокоить Белый дом. «Полагаю, что до настоящего времени наша причастность в лице Конейна все еще в пределах вероятного опровержения, – сообщил он. – Мы не должны сорвать переворот по двум причинам. Во-первых, очередное правительство вряд ли допустит столько оплошностей и столько раз споткнется, сколько это сделал существующий кабинет. Во-вторых, в конце концов, крайне неблагоразумно отбивать охоту от попытки государственного переворота… Нужно не забывать, что это единственный путь, которым народ Вьетнама может добиться смены существующего правительства».
Белый дом телеграфировал осторожные инструкции для Конейна. Выведать планы генералов, специально не поощрять их, вести себя сдержанно. Но было слишком поздно: невидимая граница между шпионажем и секретной операцией уже была нарушена. Конейн был слишком известен, чтобы работать под прикрытием. «Во Вьетнаме у меня была слишком заметная позиция», – говорил он. Все, кто был причастен к этому делу, точно знали, кто он такой и что собой представляет. Они верили, что эта высокопоставленная фигура в ЦРУ олицетворяет собой всю Америку.
