— Велесово пение. В двух словах сказать не умею, а поживёшь с нами — сама всё поймёшь. Ох, устал я — давайте-ка, девки, чай пить.
После третьей чашки пряного травяного настоя дед вздохнул:
— Раньше-то в пении другая сила была. Раз от целого города войску глаза отвели. Про озеро Светлый Яр слыхала?
— Это про святой град Китеж?
— Ну, в святые-то его после определили, — усмехнулся дед. — А место было весёлое. Со всей округи туда на Купалу собирались, пели-плясали, Яриле-солнышку костры жгли. А на самом берегу мазыцкая слобода была, прозывалась Кидыш. Скоморохи, значит, жили. Послал царь Иван туда войско карательное, с попами и воеводами, всех мазыков велел похватать и в срубах пожечь. Ну, наши видят — не сладить, и затянули Велесову песню хором. Глядят московские — пусто, лес стеной, чащоба. А в озеро посмотрят — там город отражается. Потом коровья лепёха главному в рыло прилетела — ну, они кресты покидали — и давай бог ноги!
— Значит, это был гипноз? Массовая галлюцинация?
— Ну, это тебе видней, ты учёная.
— Нет, ну объясните — как это из пения может возникнуть курятник? — заволновалась Катя, — И куда в это время девается реальность?
— Физику в школе учила? То, что принято называть реальностью, это только колебания пустоты. Реальность из них наш ум создаёт. То, что большинство издавна договорилось видеть — то и реальность. А ну как этот договор-то похерить?
— Всё равно непонятно, как куры берутся из пения. Да ещё свинья…
— И не поймёшь. Потому как надо сперва ум свой от понятий очистить. А пение Велесово особое — тут не горлом поёшь, а духом, серёдкой. Тогда оно размягчает трёхмерную картинку. Потом ты поверх неё свою рисуешь — хошь лес, хошь курей, а хошь чёрта в ступе.
Катя молча тянула чай, пытаясь переварить свалившуюся на неё информациею — всё это вполне тянуло бы на ядрёный шизофренический бред, если бы… Именно, что если бы.
— А что, на озере Светлояре до сих пор мазыки живут? — нарушила она затянувшееся молчание.
— Нету больше мазыков — все примёрли, — ответил благодушно дед. По нашим краям я остался, да Дерендяй на болоте. Чарушиха ещё маленько колдует — но она не из наших, тёмная.
— Тёмная — потому что Сатане служит? — морозец пробежал по спине Кати.
— Про сатану не в курсе, к нам не завозили. А тёмная она потому, что не знает ни хрена. Как и ты покудова. Всё, девки, спать. Завтра чуть свет к Дерендяю на заимку уйдём — кипеш пересидеть надо. Там на пару с ним и поучим тебя маленько. Не просто ж так тебя сюда занесло.
— Дедушка, последний вопрос. Левин здесь у вас не появлялся? Музейщик хромой из города…
— Был, — буркнул старик, — сбежал. Чувствую, наворотит он там дел. Знал бы, что так выйдет — чем лечить, вторую ногу бы ему переломал!
Православные люди, как правило, не видят НЛО и не вступают ни в какие контакты с «внеземными сущностями» — они хорошо знают их природу из Евангелия и святоотеческих учений и не ищут обольстительных «видений». Их защищает от бесовских козней щит веры, благодать Божия.
Мистер Толстон Пью на вид вполне соответствовал русскому звучанию своего имени, хотя был путешествующим американцем и знал по-русски не больше, чем Будённый по-английски. Зайдя в вагон на австро-швейцарской границе, толстяк тут же расстегнул свой патентованный несессер и принялся угощать танцовщика императорских театров кукурузным самогоном из Кентакки, грубым на вкус, но забористым. В ответ — знай наших! — Семён затребовал в купе шампанского и, за неимением свежих устриц, ведро раков. Думая, что так и нужно, американец перепачкался в шелухе и стал разговорчив. На скудном немецком он рассказал, что едет к доктору Штайнеру в Цюрих за просветлением. В его речи часто мелькали термины «Гиперборея», «Шамбала» и «духовная эволюция». Что это такое, Семён Михайлович не вникал. «Должно быть, нехристь, обезьянщик, — решил он огульно, — нет, брат, шалишь! Ты-то у нас точно от свиньи происходишь, научный факт.» Вскоре американец захрапел, а Будённый, выбивая нервическую дробь на бубне, принялся разглядывать горный пейзаж за окном, всячески борясь с искушением проверить карманы спящего «обезьянщика». Где-то на подъезде к Дорнаху искушение пересилило, и бумажник мистера Толстона Пью перекочевал в саквояж Семёна. Мелочь, а приятно!
