Проходит несколько часов. Руки затекают. Я их почти не чувствую, настолько немеют. Избавиться от пут не выходит. Как и от мешка на голове. Усесться — и то с трудом. Несколько раз падаю обратно на бок, прежде чем удаётся зафиксировать нужное положение. Я не имею ни малейшего понятия где нахожусь, но догадаться не сложно, с учётом, что вокруг шуршат мешки, набитые самым разным наполнимым, судя по ощущениям. Меня то и дело подташнивает: запах тут отвратительный, и если сперва — довольно терпимо, то, чем дольше я тут нахожусь, тем всё хуже становится. Сохранять спокойствие тоже даётся нелегко.
Если это дурная шутка и способ меня проучить, то слишком уж затягивается…
Так и оставят меня здесь?
Сволочи!
Начальная злость постепенно смешивается с отчаянием. И оно лишь усиливается. Особенно остро — в момент, когда слышу шум подъезжающей машины и отчётливый сигнал заднего хода. Ведь на мой крик о помощи никто не откликается. Должно быть водитель в кабине, вот и не слышит. Как подтверждение последнему, начинается движение. Мусорный бак подхвачен, отчего меня встряхивает, затем он начинает подниматься.
Всё также вместе со мной.
Кажется, ещё немного, и я действительно окажусь на свалке. Или того хуже. И ведь помню, что бездействие ничего не изменит. Если не помогу себе сама, то кто ж ещё? Но горло будто в тиски сдавливает, на громкость никаких сил не остаётся, глаза начинает предательски щипать от слёз, а новый вдох застревает в лёгких.
Будто под бетонной плитой погребает…
А ещё:
— Стой! — доносится издалека. — Остановись!
Самой себе не верю.
Правда, голос опекуна?
Или у меня на фоне панической атаки крыша едет?
Ни в том, ни в другом я ни капельки не уверена.
Но движение вверх прекращается. Слышится противный писк, ещё чьи-то голоса. Крики. А мусорный бак опускается обратно. Над головой — удар по железу. Новый грохот чего-то тяжёлого. Ещё крики.
— Ключ где? — мрачное и злое.
Да, совершенно точно от опекуна.
— Не знаю. У меня его нет. Обычно тут всегда открыто, ни разу не закрывали, — отзывается кто-то.
В ответ — сплошной мат и ругательства. Пауза. А ещё новый удар. Один. Второй. Третий. Лязг металла сменяется потоком свежего воздуха. Меня подхватывают за плечи, вздёргивают вверх. Я… всё ещё молчу. Глотаю свои предательские слёзы. И в ярких красках представляю себе, как всё происходящее выглядит со стороны.
Если я когда-либо в жизни и испытывала унижение, то конкретно сейчас — высшая предельная точка.
Сплошная стыдобища!
И…
— Ты как, стоять можешь? — стягивает с моей головы мешок бывший муж моей матери.
Резкая смена темноты на свет режет глаза ещё хлеще, чем слёзный поток. Зажмуриваюсь. Киваю. Хотя едва ли в достаточной степени то является правдой. Колени подкашиваются, когда меня разворачивают к себе спиной. Мои руки становятся свободны очень быстро. Ещё быстрее я развёрнута обратно. Глаза к этому моменту успевают привыкнуть, и я решаюсь посмотреть ему в лицо.
Опекун хмурится. Во взгляде — ледяная ярость. Смотрит так, будто это я сама себя сюда запихнула, сама во всём виновата. А я… виновата? В какой-то степени так и есть. Не связалась бы с Кааном Дикменом, его подружка бы тогда столь сильно не взбесилась бы. Сама ведь спровоцировала её. И это я ещё легко отделалась.
Жалкая!
Наверное, именно поэтому мои слёзы всё ещё не останавливаются. Наоборот. Стекают по щекам так интенсивно, словно я решаю устроить тут потоп.
Ничего не могу с собой поделать…
Зачем обнимаю его обеими руками, крепко прижавшись?
Тоже не имею ни малейшего понятия.
Просто…
Так спокойнее.
И гнев в его глазах уже не кажется чем-то настолько жутким. Удушающее чувство почти отпускает. Вместе с тем, как мужчина также крепко прижимает в ответ.
«Место для отбросов» — мелькает перед глазами надпись, выведенная мелом по металлу.
К месту хранения отходов не относится. Недавно написано. Коряво. В спешке. Как личная пощёчина. Мне.
К тому же:
— От меня воняет, — вздыхаю, испытывая новое чувство вины, отстраняюсь.
Вернее, пытаюсь.
Тщетно.
— Ничего, — с улыбкой в голосе произносит опекун.
Так и не отпускает. Гладит по голове. Как маленькую.
Это, правда, успокаивает.
А короткая пауза сменяется задумчивым:
— Но ты права, от тебя и правда воняет.
С моих губ срывается нервный смешок.
— Мне нужно переодеться, — вспоминаю о том, что в спортивной раздевалке есть душ, медлю немного, а после добавляю нерешительно: — Ты не мог бы пойти со мной? У меня нет ключа, который закрывает дверь. Не запирается. Почти всегда, — заканчиваю совсем тихо.
Я в самом деле настолько жалкая, что попросила его меня посторожить?
Почти жалею о своей просьбе.
Вряд ли кто-либо из учеников всё ещё тут.
И нет никакой особой необходимости.
Но…
— Хорошо, — кивает опекун.
А я только теперь замечаю в ряд выстроенных за его спиной охранников школы со всех постов. В отличие от меня, они смотрят себе под ноги, как в асфальт вкопанные, с самым покаянным видом, словно вместе со мной провинились. Вместе с тем вспоминаю кое-что ещё:
— Как ты меня нашёл? — поднимаю голову.
Былая ярость в чёрных глазах заметно смягчается.
