— Так измени запах. Ты же волшебница!
Они рассмеялись. Двадцать минут сопения, споров и выкриков «ой! ай!», уверений, что красота требует жертв, и, наконец, довольный голос Джинни:
— Все. Готово.
Гермиона, зажмурившись, повернулась к зеркалу. Приоткрыла один глаз и тут же распахнула второй.
Вот Джинни действительно оказалась волшебницей. Непослушные пряди были уложены в затейливую прическу, и при этом не создавалось впечатления строгости или напыщенности. Прическа была легкой и даже несколько легкомысленной. Локоны не были уложены намертво, как когда-то на четвертом курсе, а свободно спадали и переливались в отблеске камина.
— Нравится? — нетерпеливо спросила Джинни.
Гермиона смогла лишь кивнуть.
— Спасибо. Что бы я без тебя делала?
— На здоровье.
Джинни на миг обняла подругу.
— Когда сможешь, расскажешь о нем?
Гермиона набрала в грудь воздуха.
— Не сейчас, — предвосхитила Джинни. — Хотя мне и жутко любопытно. Потом, когда сама захочешь.
— Гермиона! — в дверь громко постучали. — Можно?
— Да, Рон, входи!
— Близнецы прислали мантию, — Рон появился на пороге со свертком в руках. — Я, памятуя о твоем предложении… Здорово выглядишь. Цвет тебе очень идет. Да и вообще… Джинн! Что на тебя надето?
— Платье, Рональд.
— Повернись! — уши Рона порозовели.
Джинни, мило улыбаясь, повернулась к нему спиной.
— Твоя спина! — воскликнул Рон.
— Что с ней? — деланно испугалась Джинни.
— Она голая!
— Правда? Гермиона, неужели?
Гермиона прыснула.
— А ты что смеешься? — возмутился Рон и тут же потребовал: — Гермиона, повернись спиной!
Девушка послушно повернулась.
— Джинни, вот видишь — нормальное платье. Со спиной все в порядке.
— На самом деле, милый Рон, у Гермионы очень хитрое платье. На спине около тридцати крючков, так что для любителя творческого поиска такой фронт работ…
Рон потерял дар речи. Гермиона покосилась на подругу с укором. В такие моменты ей было жаль Рона. Он так ревностно оберегал честь сестры, а Джинни так любила над этим подшучивать…
— Гермиона, она же пошутила? — Рон умоляюще посмотрел на девушку.
— Про крючки — нет, — сдерживая смех, ответила Гермиона. — А про любителей поиска — не знаю.
Рон развернулся к выходу, добрел до двери, что-то пробормотал, вернулся, бросил сверток на кровать Гермионы и обернулся к сестре.
— Я требую, чтобы ты надела что-то сверху!
— Как скажешь, милый братик. Любой твой каприз. Тем более Фред и Джордж подарили к этому платью накидку.
— Ну слава Мерлину, у них не совсем мозги атрофировались.
— Правда, она прозрачная.
С этими словами Джинни выпорхнула из комнаты, Рон что-то простонал, а Гермиона расхохоталась. Милая и привычная сцена отвлекла от грустных мыслей.
Рождественский бал. Всего два слова. Но сколько смысла в этих словах! Маленькая жизнь. Триумфы, поражения, счастье, слезы.
Из года в год. Из века в век. Помолвки в чистокровных семьях проходили приблизительно через полгода после семнадцатилетия жениха. Помолвки всех летних и части весенних именинников приурочивались к Рождеству или же просто к любому дню рождественских каникул. Почему так? Вряд ли кто-то сейчас мог ответить с точностью. Эта традиция уходила корнями в века. Там же и терялась, как это часто происходит.
Именно поэтому вечер, предшествующий Рождеству, очень часто был последней возможностью встречи для влюбленных — для тех, кого долг обязывал сделать выбор не в пользу чувств, а подчиняясь решению родителей, произнести слова клятвы верности наречённому и вступить во взрослый мир. Ведь из века в век веление сердец шло вразрез с догмами и предписаниями. И из века в век люди забывали о велении сердца, потому что честь семьи ставилась в их мире превыше всего.
И этот праздничный вечер был похож на сотни таких же праздничных вечеров, которые были до него. Переплетенные руки, а в улыбках смесь нежности и отчаяния. Взгляды, взгляды… В них можно утонуть, а в вихре эмоций закружиться и исчезнуть.
Северус Снейп поджал губы. Пожалуй, меньше этого вечера он любил лишь день святого Валентина. Необузданность юношеских эмоций и надуманных страстей вызывала в нем желание заблокировать разум и умчаться куда глаза глядят, чтобы не видеть глупости этих детей, не знать о поступках, которые они совершат. Давным-давно у него с Дамблдором возник уговор: оставить этот вечер детям. Во всяком случае, некоторым из них. Директор до сих пор верил в то, что чьи-то души могут спастись, поверить, что-то изменить… Снейп был скептиком. Кроме депрессий, дуэлей и злости этот вечер не приносил ничего. Он не брал в расчет щенячьи восторги от первых поцелуев или робких взглядов. Он говорил как раз о горстке тех самых избранных и о несчастных, связанных с ними глупыми узами юношеской привязанности.
