Вошла во двор, потом и в дом, во все углы заглянула, может, озорует и спряталась? И такое может устроить, хоть и взрослая. Открыла шкаф, чуланчик. Спохватилась, спешно пошла в контору. Ведь Даша туда позвонить обещала. Но конторские уже разошлись. Взялась сама телефон крутить. Из самого райкома дежурный ответил, что он только что на пост заступил, не в курсе дела…
Вернулась домой Ивановна, открыла калитку, а на крыльце… Даша! И ведь смеется еще! Прыгнула к матери через все ступени, чуть с ног не свалила. Никогда такой чудной дочку не видела.
– Приняли, мама, приняли! – крутила и тормошила старенькую, как подружку.
– Ой, задушишь! – вроде заворчала мать, а сама, может, более дочери рада.
Зашли в дом. Даша рассказывала во всех подробностях, кто где сидел, кто о чем спрашивал, как отвечала, как задыхалась от волнения, как «до свидания» забыла сказать… А потом вернулась, попрощалась, и все засмеялись. И получилось, как у комсомольцев, весело…
А Ивановна еще более за каждым словом угадывала, что скрыто что-то, недосказано Дашей… И снова из самой глубины, заваленной нахлынувшими радостями, пробилась тревожинка.
Уже после ужина, как спать легли, тут все и раскрылось. Присела Даша на краешек кровати к матери, взяла ее руку, всю исцарапанную морщинами, и вроде разглядывать начала, какая куда жилка идет. И так повернет и этак. С одной стороны рука шершава, а с другой еще более, и мозоли закостенелые, как ногти, срезай и боли не почувствуешь. И, будто о пустяке каком, начала потихоньку:
– А потом они, мама, спросили меня… Как молодого члена партии… Сейчас добровольцев набирают… В Якутию, на одну важнейшую для страны стройку… Ну и… требуются парни и девушки, конечно… Чтобы и грамотные были, и работать могли… И на лыжах ходили бы… Одним словом, универсалы нужны. Вот и спросили меня: соглашусь я или нет?.. Как ты думаешь, что я ответила?..
Тихо стало в комнате. Никогда такой тишины не было. Словно всю жизнь ждали такую вот настороженность, и она явилась, весь дом заполнила. И вроде явственнее предстало, как вся земля живет… И та самая, далекая и загадочная Якутия, куда собирается Даша. Как гудят там тяжелые машины на трудных трассах меж холодных гор. Как валят мирными взрывами, дробят гранитные скалы над льдистыми реками… Как растут молодые поселки, зажигают огни новые стройки…
– И… что же ты… ответила? – прерывисто и глухо спросила Ивановна.
– А вот ты что бы сказала?.. Что, мама?..
– Я уж, дочка, наотвечалась на своем веку… До самого донышка всё выскребла… – еще глуше прошептала Ивановна. И жестко, через большую силу добавила: – Иди спи… Завтра договорим.
Долго ворочалась Даша на своей узкой девичьей койке…
А Ивановна снова начала клубки памяти разматывать… Несколько раз на крыльцо выходила. Ночь звездная, все небо в серебре. Выбирай хоть маленькую, с бусинку, тусклую звездочку, хоть самую лучистую. И рассказывай ей о жизни своей…
Конечно, удерживать дочку она не будет, какие бы молнии ни сверкали в сердце. Привыкла уж к расставаниям и разлукам долгим. Да и разве удержишь ее в гнезде, когда крылышки выросли? Пусть едет в ту Якутию, пусть…
Когда старшие разъехались, Ивановна посадила в палисаднике три дубка и березку. Деревца уж вровень с домом. В поселке-то никто не знает, что у этих деревьев есть имена. Посадит теперь Ивановна еще одну дочку-белянку…
Иногда задумывается мать о том часе, когда съедутся ее дети на последнее прощание с ней… Догадаются ли, почему в палисаднике три дубка и две березки она растила? Наверно, догадаются…
Уже перед самым рассветом Ивановна вдруг хватилась: как это она забыла о Насте? И обрадовалась вдруг. Не надо будет теперь ей с директором разговаривать, хлопотать. Уедет Даша, пусть Настя с мужем к ней вселяются. Когда еще этот крупноблочный дом сдадут!
Синеет уже в окошке. Пора утренние хлопоты начинать. Принесла на кухню взяток хворосту сухого, стала огонь разводить на загнетке. Крохотный молоденький огонек быстро разрастался, перебегая с ветки на ветку.
Еще миг – и уже тесно жаркому пламени на загнетке, с гулом рвется оно через трубу на великий простор, где широкие поля и неоглядные степи, густые высокие леса, полноводные реки, бархатистые бело-синие облака и черные грозовые тучи – всё то, что зовется жизнью…
Из колхоза «Озерки» я выехал на попутной машине. За рулем сидела шоферша – небольшого роста, в комбинезоне, сшитом по ладной фигуре, она вполне могла сойти за паренька, если бы не цветастая косынка, обжавшая непокорные волосы. На ее вроде не слишком броском, но чем-то привлекательном, еще моложавом лице лежали тени усталости и заботы. Посылая Татьяну Аристову на станцию за семенной пшеницей, председатель сказал:
– На дороге, конечно, потоп… Но Татьяна Васильевна, думаю, пробьется и позвонит со станции. Если проходима Вертлявая балка, пошлем все восемь машин. Поднятую залежь обеспечим семенами разом.
