Уже три месяца судорожно лихорадят фронты. Каждый день скупятся сводки, будто не так уж страшно крошится страна. А на карте, утыканной флажками, что висит в правлении, отваливаются область за областью, город за городом. И каждый день ожог за ожогом в душе.
А как начнут дикторы еще пояснять, что-де прут силы превосходящие, немыслимо оснащенные, то и еще горше.
Хватанул Флеган в те дни забот. Урожай вызрел выше всех прогнозов. Будто в оправдание поверья, что перед войнами всегда хлеб родится. Без сна и передыха немишкинцы косили его комбайнами и косами, возили на лошадях и коровах, а потом и по стерне подбирали все до пророщенных колосков.
А в бригадах-то были одни женщины: домохозяйки, старухи квелые да школьники. А кто покрепче да посмышленее, те ушли в МТС на тракторах работать, машины, инвентарь ремонтировать. Соберет Флеган домоседок и казнится с ними. Иная век лошади не запрягала. Все показывай председатель: и как доить, и как взнуздывать, и как телка из коровы тянуть. С непривычки-то и надрывались, тогда и саму работницу вези в больницу.
Но всё же управились с уборкой. И о будущем урожае побеспокоились. Осенью после первых дождей зеленя раскустились, обнадеживали.
С великой хитростью и изворотливостью Флеган отвоевал малую часть хлеба на выдачу колхозникам. Сказать наглядно, на трудодень причиталось полстакана зерна. Хошь сразу ешь, хошь на ужин зернышки отсчитывай. Поежившись, Флеган отсыпал от полустаканов, может, по щепоти. Из них вот и фонд составился в несколько центнеров. Самыми крепкими замками и строгостью решил Флеган сохранить эти центнеры до весны на общественное питание.
Понимал старик: за зиму люди отощают, подчистят все свои запасы в ларях и кадках. И тогда без общественного приварка не то что пахать, а и до поля дойти не осилят.
Вроде все распределил. Но что-то передумал и снова начал перекидывать граммы из кучи в кучу. То один фонд потяжелеет, то другой. А на душе все темнее. Уже не сумерки там, и не ночь, а как вот в том могильном рву, из которого когда-то выползать пришлось.
И без того Флеган был страшноват, а теперь совсем неподступным казался. Высокий, худущий, изогнутый, одноглазый и без левой руки. И вдобавок – грозно взъерошенная седая гущина на голове. Чем-то напоминал он застарелый, годами усохший березовый ствол, который до треска гнули, да не сломали, рубили, тесали, да не осилили. Только топор о сучья зазубрили.
Про то, как Флеган растерял глаз и руку, в селе легенды сложены. Если верить всему, то человек он дерзкой отваги и силы был. И в огне горел, и под расстрелом стоял, а ночью потом из-под трупов выбрался. Плетями беляки истязали его, а он снова в их штабы пробирался и «языков» доставал.
Как-то раз Андрей Егоров обедал с Флеганом в районной чайной и спросил старика:
– Акимыч, признайся откровенно, правду ли люди говорят о твоем героичестве?
Флеган смущенно улыбнулся, допил стакан пива из тяжелой стеклянной кружки и сказал:
– Брехня! И глаз и руку потерял я по своей дурости. С попа началось… Принесли родители меня ишо в младенчестве в купель окунуть. А поп с отцом моим контрил. Вонзился он в отца: «Когда должок-то за похороны Федосьи – это бабки моей – отдашь?» Отец божиться стал. Расплачусь, говорит, сполна, как хлеб после урожая продам. Тогда поп сунул нос в святцы и нашел что хотел. – Нарекаю, – говорит, – сына твоего Флеганом! Чтобы, значит, всю жизнь ты и вся родня помнили, долги отдавали».
А как подрос я, ишо и из школы изгнал. И тогда я зарекся перед ребятами, что намалюю на доске рожу свиную и краской напишу: «Поп – балда!» И что эту вывеску повешу на карнизе его углового окна. Пусть люди идут в церковь с той улицы и с другой и веселятся, что поп их – балда.
Флеган Акимыч еще припомнил, усмехнулся и продолжал:
– Дождались мы, значит, ночи, когда и в колотушку стучать перестали. Залез я в поповский палисадник и карабкаюсь по водосточной трубе выше. А ночь-то была душная, чисто весь день баню топили. И окно у попа чуть открыто. Я захотел узнать: нет ли кого в горнице? А поп был хитер и чуткий – строже собаки цепной.
На подоконниках держал он в стаканчиках соль с перцем и разными там отравами. Для обороны, значит, воров боялся. Услыхал он шорох и подкрался неслышным тигром. Я только голову в окно и глазами шарить начал, он мне и метнул отравой-то. Правый я успел закрыть, а левый залепил мне. Я, конечно, сразу кувыркнулся со второго этажа в едучую крапиву. Вот и лишился глаза по дурости. Поп ишо хотел, чтобы меня в сибирскую каторгу. А попадья отговорила. Хватит с него, сказала, стервеца, что глазом поплатился. А то откаторжанит, раскуют его от цепей, и он всех нас перережет!..
Егоров увлекся рассказом. Еще две кружки жигулевского заказал.
