– Но ты не можешь уйти, – говорю я. – У меня свидание.
– Кеннеди, ты замужем. Если кому-то и нужно свидание, так это мне. И у нас с Дарлой как раз большие планы на этот счет.
Она величаво уходит, а я сажусь на диван.
– Мамочка, – говорит Виолетта, – можно нам пиццу?
Я смотрю на ее расшитые блестками туфельки.
– У меня есть идея получше, – говорю я ей.
– О! – восклицает Мика, когда видит меня за столом в индийском ресторане вместе с Виолеттой, которая никогда прежде не бывала в местах благороднее «Чилис».[4] – Вот так сюрприз.
– Наша няня смоталась из города, – говорю я и искоса бросаю взгляд на Виолетту. – И у нас готовность номер один, так что я уже сделала заказ.
Виолетта раскрашивает бумажную скатерть на столе.
– Папа, – заявляет она, – я хочу пиццу.
– Но ты же любишь индийскую еду, Ви, – говорит Мика.
– Нет, не люблю. Я хочу пиццу, – настаивает она.
В эту секунду подходит официант с нашей едой.
– Вовремя, – негромко говорю я. – Видишь, солнышко?
Виолетта поворачивается к официанту, и ее голубые глаза распахиваются во всю ширь, когда она видит сикхский тюрбан.
– А почему у дяди на голове полотенце?
– Как грубо, милая! – отвечаю я. – Это называется тюрбан, его носят некоторые люди.
Она хмурит бровки:
– Но он не похож на Покахонтас.
Мне хочется провалиться сквозь землю, но вместо этого я изображаю улыбку.
– Простите нас, – говорю я официанту, который поспешно составляет блюда с подноса на стол. – Виолетта, смотри, твое любимое. Курица тикка масала. – Я выкладываю несколько ложек дочке на тарелку, пытаясь отвлечь ее внимание, пока официант не уйдет.
– Боже мой! – шепчу я Мике. – Вдруг он подумает, что мы плохие родители? Или плохие люди?
– Тут не мы виноваты, а Дисней.
– Может, нужно было придумать что-то другое?
Мика берет ложку виндалу и кладет на тарелку.
– Ага, – говорит он. – Могла выбрать итальянский.
Я стою посреди детской комнаты, в которой мой сын никогда не будет жить.
Кулаки, как две наковальни у меня на боках; мне хочется размахивать ими. Хочется пробить дыры в штукатурке. Хочется превратить в руины всю эту гребаную комнату.
Вдруг твердая рука ложится на мое плечо:
– Ты готов?
Фрэнсис Митчем, мой тесть, стоит у меня за спиной.
Это его двухквартирный дом, мы с Брит живем на одной стороне, он – на другой. Фрэнсис пересекает комнату и сдергивает занавески с Кроликом Питером. Потом заливает краску в лоток и начинает красить валиком стены, белой краской поверх бледно-желтой, которой мы с Брит выкрасили стены меньше месяца назад.
Первый слой не полностью закрывает краску внизу, и в некоторых местах цвет проглядывает, как из-подо льда. С глубоким вздохом я заползаю на спине под кроватку. Поднимаю шестигранный ключ и начинаю выкручивать винты, которые когда-то так тщательно затягивал, потому что не хотел, чтобы по моей вине с сыном что-нибудь случилось.
Кто знал, что это окажется бессмысленным?
Я оставил Брит отсыпаться под успокоительным. Уж лучше так, чем то, что было с ней в больнице сегодня утром. Я думал, что не выдержу ее слез, непрекращающегося плача, звука ее разрывающегося сердца. Но потом, примерно в 4:00 утра, все внезапно прекратилось. Брит замолчала. Она не издавала ни звука, просто смотрела невидящим взглядом в стену. Не откликалась, когда я звал ее по имени, даже не смотрела на меня. Врачи дали ей лекарство, чтобы она заснула. Сон, сказали они мне, лучший способ укрепить тело.
Я все это время глаз не сомкнул. Но я знал: чтобы почувствовать себя лучше, мне нужен не сон. Вспышка ярости, минута неконтролируемого разрушения – вот что мне поможет. Мне нужно выбить из себя боль, переместить ее в какое-то другое место.
С последним поворотом ключа кроватка разваливается, тяжелый матрас падает мне на грудь. Фрэнсис поворачивается на грохот:
– Ты там живой?
– Да, – говорю я, переводя дух. Мне больно, но это понятный вид боли. Появится синяк, но скоро пройдет. Я выкарабкиваюсь из-под груды деревянных деталей и пинаю их ногой. – Все равно это была рухлядь.
Фрэнсис хмурится.
– Что будешь с этим делать?
Я не могу хранить эту кровать. Я знаю, мы с Брит могли бы завести еще одного ребенка, если повезет, но ставить эту кроватку обратно в детскую – это все равно что заставлять нового ребенка спать с призраком.
Не дождавшись ответа, Фрэнсис вытирает руки чистой тряпкой и начинает собирать деревянные обломки.
– Лига арийских женщин заберет, – говорит он.
Брит несколько раз ходила на их собрания. Это кучка бывших скинхедок, которые мотались по отделам ЖМД[5] с поддельными документами, чтобы получать бесплатно детское питание и выкачивать из государства деньги, которые передавались женщинам, чьи мужья, борцы за правое дело, томились в тюрьмах.
