Не был ли для восьмилетнего ребенка отрыв от родителей, брата и сестер и переезд в Давос большей травмой, чем это понимали родители и даже сам Крис? И не было ли для одиннадцатилетнего возвращение обратно в семью – после уютной жизни с ласковой теткой и заботливым дядей – еще одной травмой? Во всяком случае, это были разрывы, которых Крис не мог избежать и с которыми, может быть, справился только потому, что стал решительно отбрасывать то, с чем должен был расстаться. Так привыкают жить в разрывах.
И об этом он тоже рассказал подруге.
– Ты отпускаешь канат, – сказала она, улыбаясь, и заговорила о том, что люди, которые для нас важны, в добре или во зле, – как причальные тумбы, к которым корабль крепят в гавани. Канат можно захлестнуть за тумбу плотнее или свободнее, он может держать сильнее или слабее. – И когда канат отпущен, корабль становится свободен и может снова уходить в плаванье.
Уходить в плаванье, покидать гавань, оставаясь в то же время связанным с ней, – это получилось, когда он проснулся как-то утром, будучи снова в Германии. Он смотрел на «Девочку с ящеркой»[23] – репродукцию картины Эрнста Штюкельберга, висевшую напротив его кровати. Лицо девочки, детское и женское, ее мечтательный взгляд, ее вьющиеся волосы, извив ящерки, их взаимное умиротворение, море за ними – эта картина сопровождала его с детства, иногда он ее не замечал, но она всякий раз радовала его, и он не хотел бы, чтобы она исчезла.
Такая же репродукция висела над кроватью, в которой он спал, когда на каникулах жил в Швейцарии у деда с бабушкой. Смотря на эту девочку, он засыпал и смотрел на эту девочку, когда просыпался, и вблизи этой девочки под защитой деда с бабушкой он был счастлив. После их смерти картина пропала. Он скучал по ней, но не знал, кто ее написал, пока однажды, зайдя в Базельский художественный музей, не увидел оригинал. Он заказал в архиве музея фотографию и повесил ее у себя – видя, насколько бледны и неверны ее цвета.
Как-то он рассказал Крису о своей любви к этой картине. И Крис несколько раз помещал в одной из базельских газет объявление и нашел сначала плохую копию того времени (современникам картина нравилась, и ее в то время часто репродуцировали и копировали), а годы спустя – такую же репродукцию, как та, что висела у деда с бабушкой. Крис оправил ее в такую же раму, в какой висела та репродукция, и подарил ему.
Он забыл это. Воспоминания того, что было между ним и Крисом, он сократил на этот подарок картины. Потому ли, что картина была такой само собой разумеющейся частью его жизни? Потому ли, что она висела в Германии, когда он скорбел в Америке? Потому ли, что этот подарок, и те усилия, которые Крису пришлось приложить, чтобы его сделать, и та заботливость, с которой он это сделал, не согласовывались с разочарованиями, холодностью, унижениями? Видимо, поэтому. Он слишком упростил для себя то, что было между ним и Крисом. Человек разрывов, человек, имевший проблемы со своим младшим братом, человек, любивший своего младшего брата, человек, в жизни которого не было места для его младшего брата, человек, подаривший своему младшему брату картину, которой тому не хватало, – все это был Крис.
Он устыдился своей забывчивости. И он радовался – картине, подарку, Крису. Он еще раз послушал песню. Крис, you’re a star in the face of the sky.
Желая доказать себе, что старости не боится, он организовал торжество по случаю своего семидесятого дня рождения. Он снял ресторан, достаточно большой для семидесяти гостей, которых он намерен был пригласить, и еще свободный на воскресенье после его дня рождения; ресторан располагался на краю парка, оттуда открывался вид на город. Там была терраса, на ней гостям подадут аперитив, и было два зала, в которых для них накроют столы. Он сможет встать в проходе между двумя залами и произнести речь. Он составил меню с четырьмя переменами блюд, белым и красным вином и аперитивом из равных частей шампанского, кампари и грейпфрутового сока. Он заказал приглашения, в каждое вписал имя и несколько слов персонально – и разослал. Он определил рассадку гостей за столами и написал именные карточки.
Все это он делал один. Он уже много лет как был в разводе; последние годы он жил с молодой подругой, работавшей врачом, но она уволилась из больницы и с миссией «Врачи без границ»[24] улетела в Конго. Ее отъезд не должен был стать концом отношений; они планировали, что он посетит ее, были планы и на время после ее возвращения. Но он видел себя больницей, в которой она работала: обветшавшее снаружи и изнутри здание постройки пятидесятых годов, где ей стало уже слишком тесно и слишком скучно. Она улетела, и он остался один. Вот и это он хотел себе доказать – что он и один может организовать торжество.
