Отчаяние от того, что теперь не увидит она сыночка и любимого мужа во веки веков, вызвало в Феодосье некоторое роптание против Его воли. Впрочем, роптание сие было весьма непродолжительным. Уже в следующее мгновение Феодосья смутилась своих возмущенных мыслей и тихо прошептала благодарность Ему. Надо признаться, что сие смирение происходило оттого, что Феодосья надеялась, что назначение ея в ад не окончательно. Возможно, решение Господа имеет обратную силу? Возможно, Он еще вознесет ея в рай? Отец Логгин, конечно, с гневом отрицал сию возможность и аж бледнел, когда какая-нибудь глупая жена вопрошала, не мог ли Господь прибрать ея мужа али дитя по ошибке? Никакие примеры о том, как ошибся той весной аж сам тотемский воевода, записывая вне очереди отрока на военную службу, или иные подобные события, отца Логгина не только не убеждали, а, наоборот, возмущали до ярости. Но ведь отец Логгин мог чего-то и не знать? Чай два десятка лет только на земле живет. Может, и были такие благолепные случаи, что сперва жену считали грешницей и назначали в ад, а после выяснялись новые обстоятельства, как то: злобные наветы, клевета, зависть, – и несчастную, вернее, счастливую, возносили архангелы на солнечные небеса? Эта мысль очень утешила Феодосью, и она весьма воспряла духом.
После таких утешительных розмыслов юродивая вновь принялась тайно внимать запахам и звукам, надеясь разгадать обстановку, ее окружающую.
Воздух был очень спертым, даже вонючим, и явственно дымным. Это не диво, так и должно, конечно, быть в геенне подземной. Но черти говорят очень уж бабьими голосами. Впрочем, Феодосья тут же нашла сему объяснение – ее сторожили чертовки. Затем она тайно, той дланью, что была в противоположном от чертовок боку, ощупала свое лежбище. Это оказалась солома либо сено в рядне, лежащая на дреколье, вроде бы вмазанном в глиняную ступень возле земляной стены. Версия сена весьма смутила розмышления Феодосьи. Сроду она не слыхивала, чтоб черти косили! Гривы лошадям путают, что есть, то есть. Пьяницам являются. По заброшенным овинам, амбарам и мельницам воют и скачут. Скирды роют и разбрасывают. Блудищ етят. И много еще каких гадостей черти делают. Но сена на лугах али соломы на пажити не косят. Сие однозначно.
– Да кто ж вы, звери подземные?! – не выдержав напряжения в сердечной жиле, неожиданно для себя отчаянно воскликнула Феодосья, вскочив с лежбища.
Вскакивая, она растопорщила зеницы, готовая увидеть самые ужасные дьявольские личины, какими пугали тотьмичи себя и друг друга с самого детства. Уж какими баснями потчевали тотемских чад мамки-няньки, проходящие богомолицы да гастролирующие за постой и миску каши баяльницы. И черные когти в тех баснях – рассказываемых как правило под ночь, были. И синие губы, и зеленые волосья. И шерсть на загривке, и противные козлячьи копытца, и хвост, загнутый по-свинячьему к гузну. Впрочем, повитуха Матрена стояла на том, что хвост у черта вовсе не закручен хрящом, как у свиньи, а наоборот, волочится, как у тощего быка, и завершается щетинистой кисточкой, каковой он, черт, и щекочет в межножье иной грешницы. Впрочем, в случае любого хвоста, рожа выходила отвратительная в своей лукавой мерзости. Так вот, отчаянная Феодосья готовилась узреть рыло и рога. Но когда перестали мельтешить перед глазами алые и желтые круги и стрелы, она увидела в свете огня два круглых широких лица, даже впотьмах явственно конопатых, с курносыми носами и маленькими зенками, подпертыми пухлыми щеками. Вовсе это были молодые бабы. Правда – Феодосья сие разглядела в тот краткий миг, пока бабы с визгом не кинулись куда-то прочь, были оне явно не тотемские, другой какой-то наружности, и одеты были не так, и учесаны странно. Но все ж таки это были не черти!
«Возможно, сторожат в адовом предбаннике новопреставившихся другие грешники? – предположила Феодосья. – Возможно, пробыв в подземелье сотню лет, жены так изменяются, что не похожи на тотемских?»
Эта мысль была весьма краткой, поскольку в следующий миг Феодосья вздрогнула от воплей ринувшихся прочь незнакомок.
Оне исчезли в темноте, словно сквозь стену растворились. И звук их крика заглох, будто баб засыпало землей.
