Сквозь прорехи в сплетенной из корья дверке узревши она бывшее когда-то черным платье, похожее на рясу, и старушечье лицо в свинцовых, склизлых, как червивый гриб, пятнах, с темным ртом. Коли не эти пятна, как если бы старушка ела чернику и перемазалась, то гостья выглядела бы смиренно и опрятно.
– Не бойся, чадушко, отвори, нет здесь лихих людей, – попросил слегка дребезжащий, но ласковый, как колыбельная, голос.
– А вы кто, добрая бабушка? – принявшись разматывать лыковую веревку, служившую заклепом, спросила через дверку Феодосья. – Али странница?
– Да ты меня не бойся. Я тебе худого не сделаю. Смерть я. Пробиралась к патриарху Никону в Ферапонтов монастырь, да заболела внезапу, насилу на ногах стою.
Смысл слов дошел до Феодосьи не сразу, и поэтому она еще несколько мгновений продолжала разматывать лыко, но все медленнее и медленнее, и, наконец, остановилась, судорожно сжав руками мочало и сук, на который этот импровизированный засов навязывался на ночь.
«Смерть!..»
Сердце Феодосьи подскочило к горлу и замолотило, как в ступе, сдавливая дыхательную жилу.
«Так вот, вот как она приходит! Но почему так быстро?.. Неужели – все? Неужели это и была моя жизнь? Для чего тогда народилась аз? Нахлебаться до ужаса дымом горящего мяса Истомы? Пережить муку страданий по Агеюшке? Бредить на гноище? И больше – ничего?! И это – весь смысл земной моей жизни? И для этого аз народилась? Господи!..»
Феодосья хотела было, как и полагается в неутешном горе, снопом повалиться на земь. Но упоминание Господа внезапно озарило её.
«Да что же это аз говорю? Смерть за мной пришедши! Господи, да ведь сие значит, что увижу аз Агеюшку с Истомой… Агеюшка, чадце мое медовое, сей час к тебе мама придет, не плачь, потерпи мое солнышко, потерпи моя звездочка, колосок мой золотой!..»
Мысль о скором свидании с сыночком привела душу Феодосьи в возбуждение, радостное и отрешенное, уже ни на толику не сомневающееся в готовности умереть. Но плоть ея, все еще живая и чувствующая, испускала толчки ужаса перед предстоящей смертью.
«Только бы не мучила она меня, а скоро взяла. А что как будет грызть и пытать не один месяц?»
Феодосья затихла у дверцы, по другую сторону которой безропотно ждала смерть. Обе они стояли так затаишно, что слышен был далекий вершинный шум сосен. Ужас и счастье поочередными толчками бились в душе Феодосьи. И толчки эти, и страха, и счастья, сперва были совершенно одинаковыми, как если бы упиралась Феодосья изнутри в горячую влажную слизистую своего сердца, как будто внутри сердца Феодосья и находилась. Но в те мгновенья Феодосья и сама еще не знала, насколько сильной стала ея душа. Она поняла это, когда внезапно наплывы страха ослабли и вдруг исчезли вовсе. Душа победила тело. Феодосья поняла это по ликованию, вдруг охватившему ея. Она разжала и опустила руки, все еще судорожно сжимавшие лыковый засов. А затем вновь взялась за мочало, но уже твердо и уверенно, чтобы раскрыть двери смерти. Они обе жаждали: смерть хотела жить, а Феодосья – умереть.
– Пустите смертушку на постой, – вновь попросила гостья. – А то, боюсь, не дойду, помру дорогой.
«Ох, как же тогда я? – тревожно подумала Феодосья. – Этак задержка выйдет – пока-то другую смерть пришлет Господь, а мне надобно поскорее на тот свет, меня Агеюшка с Истомой дожидаются».
– Сей час! Сей час! Лыко запуталось… – торопливо крикнула Феодосья. – Не уходите! Все, расплела…
Она спешно отворила дверку и со светлым взором взглянула в глаза смерти, оказавшиеся выцветшего голубого цвету.
– Добро пожаловать! Милости прошу! Проходите, проходите!.. – принялась кланяться Феодосья. – Чем богаты, тем и рады! Давненько не виделись!
– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – пошутила гостья. И, ухватившись за пристенок, болезненным, с трудом дававшимся шагом вошла в избу.
– Да не беспокойтесь вы об пожитках, я сама все занесу, – перехватив взгляд смерти, звонко промолвила Феодосья.
Переждав, пока смерть войдет в дом, поелику вдвоем в дверце Феодосьиной избушки разойтись было совершенно невозможно, она выскочила наружу и, прижав руки к груди, сияющим гласом промолвила:
– Услышал Бог мои молитвы!
Феодосья радостным взглядом обвела окрест. И сразу увидела счастливые знаки скорого своего успения.
Знамения были несомненно многообещающими.
