Чего не прилгнула Матрена, так того, что лютые морозы сотнями изгнали из вологодских лесов волков и медведей-шатунов, так что стаи зверья достигали торжищ, окруженных стенами городских кремлей, а уж окраины и хутора были опустошены подчистую. На отшибе деревеньки Етейкина Гора мужики изъявили схоронившихся в печи бабусю с двухлетним чадцем. Мать его, семнадцатилетнюю бабусину дочь Варьку, волк задрал прямо среди бела дня, когда вышла она на улицу от великой нужды: требовалось зарезать курицу. Известно, что в тотемских землях скотина, прирезанная бабой, в пищу идти не могла, как зело нечистая. Мать Вари ругалась с дочкой, дескать, чего голодом сидеть, зарежь курицу сама – никто об том, окромя Бога, не узнает. А Бог далеко, есть ли ему время в эдакий мороз за каждой Варькой с курицей следить? Но Варвара, благочестивая жена, второй год бедствовавшая без мужа, уперлась, и ни в какую: грех! Неделю сидели голодом, а потом пошла Варварушка на улицу попросить первого встречного етийгорца мужского звания прирезать птицу. Тут ее самое волк и прирезал. Мать увидала эту страшную вещь из-за забора и в ужасе залезла с внуком в печь. Где и сидела два дня, опустошая горшок вареных кореньев.
– А из Вологды в Тотьму ночью прибыл санный обоз, – сменила тему людоедства Матрена. – Четверо розвальней и крытые сани. Один возница, который сидел на головных санях, в дорогу припас туес водки и весь путь к нему прикладывался. Тем и спасся. А все, кто был в санях, – все до единого! – змерзли насмерть. Так и въехали на торжище идолами! Возница: «Тпру!» – еле языком от мороза шевелит. Сани встали, за ними четверо розвальней ткнулись. А никто не подымается. Сидят, белыми зенками щерятся. Добрые люди им: «Эй, чего сидите, гости любезные, али жопы приморозили?» Молчок. Люди подходят, зрят… А в санях сидят да лежат упокойники!.. Очеса уж насквозь промерзли!
Последние словеса Матрена произнесла густым шепотом.
– А-а! – басом вскрикнула холопья Парашка.
– А-а! – вскрикнули, подскочив, господские жены.
– Пошла прочь, дура! – закричала Мария. – Напугала!
– Тебя бы медведям-то заломать, умовредную, – накинулась на Парашку Василиса.
– И чего дальше? – спросила Феодосья. – Кто в санях был?
– В головных санках оказался нарочный гонец с секретной грамотой, – сообщила Матрена.
Откуда ей было известно про секретную бумагу, жены не спросили: Матрена знает все!
– И чего в грамоте? – не сомневаясь, что ее содержание доподлинно стало известно повитухе, вопросила Феодосья.
– А в бумаге сей сообщалось, что скоморох Истома, сидящий под стражей в остроге и называющий себя Иван, родства не помнящий, есть не кто иной, как наипервейший сподвижник разбойника Стеньки Разина, можно сказать, правая его кровавая десница… – в особо торжественных случаях Матрена умела прибегнуть к высокому стилю речи. – Андрюшка Пономарев!
– А как же узнали, что Истома и есть тот Пономарев? – еще не осознав всего смысла услышанного, удивленно спросила Феодосья. – Али в секретной грамоте его внешность описана?
– Внешность не описана. Невелик принц – описывать его еще! Потому что и так ясно, что этот Истома разбойник Андрюшка и есть.
– И что же теперь с ним будет? – вперив взгляд сквозь образа, и стену, и улицу до самого торжища, и щель острога, сказала Феодосья.
– А ничего, – зевнула, перекрестя рот, Матрена. – Казнят нынче в полдень. На Государевом Лугу сожгут да повесят.
Феодосья разжала перста.
С колен ея покатилась, страшно грохоча, пустая миска. Она проломила стену горницы, разворотила бревенчатый частокол, развалила стену Тотьмы, смела высокие берега Сухоны, расплескала море Окиян, разбила твердь небесную и обрушила поднебесный мир, погрузив землю во тьму на веки вечные.
– Неплохо изладилось? – молодой древодель задал сей вопрос не для получения ответа, а дабы затеять беседу о своем несомненном мастерстве.
Его напарник, несмотря на обладание широким носом, имевшим вид разношенного лаптя, что придавало владельцу зело балагурный образ, норов имел скорее угрюмый, чем веселый. И не разделял радостного возбуждения своего напарника, охваченного профессиональным восторгом от мысли, что именно ему доверили возводить помост для казни не какого-нибудь любодея, изловленного на посадской бабе, а самого сподвижника Стеньки Разина! Сия радость так и перла из древоделя. Звонко и нарочито небрежно стуча топором, он то не менее звонко и не взирая на треснувшую от мороза нижнюю губу, голосил веселую песнь, то вслух, но не дожидаясь ответа, комментировал работу, то помахивал инструментом, демонстрируя легкость обращения с ним. Струги, тесла, скобели – все, что надо и не надо, притащил древодель в торбе из толстой кожи. А сколько раз бодро отбегал детина в сторону, дабы издалека оценить возводимую конструкцию. И все с шумом, все с азартной суетой. Тьфу!..
