Сабина слушает, и чужие слова долетают до нее как будто издалека, не складываясь в общий смысл, а как бы существуя сами по себе. Почему, ну почему ее жизнь продолжает превращаться в дурное искажение кривых зеркал, где линии изломаны, а образ словно из детских кошмаров?
– Как она могла узнать? – девушка закрывает глаза, не в силах справиться с подступившим к горлу комком из неразборчивых чувств. – У нее же нет доступа к телефону.
Рука крепче сжимается на металлическом корпусе, пальцы белеют, как белеют и сжатые вместе губы. Однако, когда Сабина отвечает, ее голос лишен какого-либо раздражения:
– Постараюсь, – внутри нее словно камнепад, опадающий в пропасть, тянет и сосет под ложечкой.
Она прощается с врачом, и какое-то время продолжает смотреть на потухнувший экран телефона. Ладони почти не чувствуются, будто их надолго оставили в ледяной воде.
Взгляд Чиркена, пытливый, но ненавязчивый, девушка чувствует почти что кожей. Так орнитолог может наблюдать за интересной птицей, изучая ее повадки и пытаясь предугадать следующее движение.
Расслышал ли он разговор? Если да, то что об этом может подумать? Сабине не хочется, чтобы спутник знал о том, где сейчас ее мать. Она ненавидит вопросы, которые следуют за этим.
Однако мужчина, сознательно или нет, уводит разговор в совсем иное русло:
– Вы рисуете?
Неужели это все, о чем он спросит? У Сабины не сразу получается переключиться на новое обсуждение, она какое-то время собирается с мыслями.
– Мне больше нравится наблюдать за тем, как рисует кто-то еще, – все же говорит она.
– Вот как. Наблюдение порой требует большой выдержки. Хочется вмешаться в процесс. Направить его своей рукой, – мужская рука вновь тянется к магнитоле и возвращает в салон звучание музыки.
У Сабины остается впечатление, что мужчина хотел сказать о другом, но спросить напрямую она не решается, и просто молчит. Чиркен же снова благодушно улыбается и продолжает:
– Буду рад увидеть вас в своей мастерской – думаю, вам там понравится. Может быть, захотите приобщиться к процессу. Могу дать несколько уроков.
Девушка прочищает горло, чувствуя необъяснимую робость, прежде чем ответить:
– Я училась когда-то, – ей приходится приложить усилие, чтобы совладать с дыханием, прежде чем закончить. – Моя мать была художницей, как и вы, и рисовала дома.
Говорить о матери сейчас особенно тяжело, и Сабина не понимает себя – зачем она вновь и вновь обращается к ее образу в своей памяти? Почему не может стереть, забыть…бросить? Как та бросила ее.
Воспоминания бритвенной кромкой касаются разума, сворачиваются тугим клубком. Дни, когда дома были только они вдвоем, и мама рисовала. Раскладывать краски и кисти она всегда поручала Сабине, и девочка долго и обстоятельно укладывала все по цветами и размеру, в то время как мама подготавливала холст. Первым шел подмалевок, кончик кисти легко прикасался к грунту, оставляя пятна будущих силуэтов. Мама была разговорчивее, чем обычно, и рассказывала, как работать со светом и тенью, накладывать и смешивать цвета. Только в эти мгновения Сабина чувствовала, что она может порадовать ее, что она для нее настоящий человек, а не чужая тень, случайно приставшая к ее собственной.
Вопрос Чиркена возвращает ее из размышления:
– Как зовут вашу маму? Может, мы где-то пересекались, рабочий круг у нас довольно узкий.
Неясное сожаление скатывается по языку легкой горечью. Многие в городе знали имя ее отчима, но немногие слышали о матери до того дня, как ее осудили за убийство мужа.
– Марина Шолох, это ее девичья фамилия.
Мужчина молчит недолго, но пауза все равно кажется слишком длинной.
– Не слышал о такой.
Сабина наблюдает за мужчиной и сразу чувствует, что он лжет. Она знает это по еле заметному изменению тона его голоса, напряжению, охватившему пальцы, сжимающие руль, небольшому отрыву спины от спинки водительского кресла. Единственное, чего девушка не может понять, солгал ли Чиркен еще в чем-то.
***
На одном из поворотов серпантина они выезжают на широкую лесную колею, которую Сабина ни за что не заметила, если бы ехала одна – поворот на нее скрыт густым ельником и располагается под острым углом к линии движения. Даже во внедорожнике чувствуются резкие перепады высоты, когда машина переваливается через крутые ухабы. Наконец, они выезжают к относительно ровному горному оврагу. Справа кружится блестящей на солнце лентой мелкая река, а чуть в стороне, на подъеме, виднеется красивое здание в классическом стиле, чем-то похожем на баженовский.
