− Вы уже участвовали в этом конкурсе, демуазель?
− Нет, мадам.
− А когда будете участвовать?
− Никогда! Нам нравится быть судьёй.
− Сделайте любезность, исполните что-нибудь, я хочу послушать, − потребовала Дора.
− Мы не желаем петь сейчас! − заупрямилась Ева-Мария.
− Ваше Величество, − придвинулись к ней придворные. − У Вас такой чудесный голос! Мадонна, не откажите нам в милости!
− Нет!!!
− Отчего же весь двор должен Вас упрашивать? − гофмейстерина сурово поджала тонкие губы. − Что скажут люди? Почему Эридан должен краснеть за Вас? Идите и пойте!
− Sing, mein Engel! Sing für mich! − насмешливо призвал Лотар.
− Как Вам угодно, госпожа Инсара, − королева была взбешена, но, сопровождаемая Стеллой, вышла и села за клавесин. Публика замерла в почтительном ожидании. Пальцы Евы-Марии дрогнули над клавишами, потом резко опустились вниз, и высокомерным голоском, фальшивя где только можно, она запела:
− Если б я тебя любила,
Ты бы о моей любви
Знал бы точно, mon ami!
Тот, кто шансов не имеет,
Обо мне мечтать не смеет!
Гофмейстерина была сражена наповал: её морщинистые щёки тряслись от негодования, губы гневно кривились. Воздыхатели королевы нервно переглядывались, гадая, кому же адресована песенка. Когда Ева-Мария окончила исполнение и направилась к креслу, гофмейстерина осведомилась:
− Так вот, значит, к чему свелось Ваше светское воспитание, демуазель? Вы вздумали петь непотребщину, сочинённую опальной и бездарной поэтессой, которая заимствовала свои так называемые творения из репертуара служанок! Вы оскорбили эстетические чувства высокородной публики! Да если бы я только знала, то не позволила бы Вам и с места встать!
Лорд Кельвин сидел с каменным видом, точно не слышал, как леди при всех распекает королеву Эридана, зато король Альфред с удивлением воззрился на Еву-Марию и даже пытался что-то сказать, но его попросту не было слышно: крики гофмейстерины напрочь заглушали любую разумную речь. Ева-Мария покраснела и фыркнула:
− Госпожа гофмейстерина, Вам следовало бы лечить не язву, а язвительность!
− Попридержите язык! − с неожиданной злобой ответила Дора. − Я не желаю терпеть Вашу дерзость. Вы настолько привыкли к непочтительности по отношению к тем, кто старше и мудрее Вас, что не стесняетесь даже сейчас, когда на Вас смотрят королевские особы и знатные гости.
− Хватит уже! − отмахнулась королева. − Из-за Вас совершенно не слышно ни музыки, ни пения!
− Вам сейчас нужнее хорошая мораль, − возразила гофмейстерина.
Они пререкались ещё полчаса, а конкурс тем временем продолжался. Наконец, внимание Доры привлекла очаровательная девушка за клавесином.
− Кто эта милая и скромная особа? − спросила она, лорнируя девушку.
− Моя дочь Элия, мадам, − с гордостью ответил лорд Кельвин.
Элия, чувствуя на себе внимательные взгляды, порозовела от смущения, назвала песню, которую собиралась исполнить, и добавила, что аккомпанировать она попросила своего брата Леонардо. Под аплодисменты публики откуда-то из задних рядов вышел паж королевы с лютней в руках, поклонился и сел у ног сестры на маленькую бардовскую скамью.
Голос девушки, юный и нежный, мелодичный и глубокий, чуть дребезжа, плыл по залу. В песне говорилось о юном пастухе, который мечтал о любви прекрасной принцессы, и лишь музыка на заре соединяла их сердца. Леонардо задумчиво теребил струны, и мелодия выходила очень грустной. Особо сентиментальные дамы принялись вытираться платочками, а принц Лотар обернулся назад, и все увидели на его красивом лице гнусную ухмылку.
Когда Элия Кельвин подняла опущенную голову, большинство дам рыдали, и даже гофмейстерина прикоснулась к дряблым векам кончиком безупречно белого платка.
− Это была чудесная песня, дитя моё, − растроганно сказала она. − Несомненно, кое-кому не мешало бы взять с Вас пример.
− Ах, как возвышенно! − воскликнула одна из придворных дам, заламывая руки и падая в обморок от восторга.
− Я бы сказал, не возвышенно, а плаксиво, − цинично заметил Лотар.
− Какая душевная чёрствость! − заахали леди, прикрываясь веерами.
− Монсеньор не станет отрицать, что это звучало красиво? − светским тоном обратилась к нему Эвтектика Монро.
− Звучало так, словно зарезали свинку, − ответил он.
Ева-Мария хихикнула и снисходительно сказала:
− Миленькая пастораль. Господин Барнетт, кто следующий по списку?
Церемониймейстер объявил выступление короля Ардскулла. Ему немного не повезло, так как страсти ещё не утихли и зрители были чересчур взбаламучены песенкой Элии. Сам Ардскулл не играл, только пел − мелодию исполнял оркестр из его вычурной свиты. Песня называлась "Senin kadar hiç kimseyi sevmedim".43 Это был приторный восточный напев, в котором никто не понял ни слова, но по вкрадчиво-томным интонациям певца и бросаемым на Еву-Марию слащавым взглядам нетрудно было представить перевод. Королю вежливо похлопали, и он, очень довольный собой, послал девушке воздушный поцелуй и сел на место.
