Картиночки, ради которых, собственно, их и привез сюда лихой, развинченный Сашка, надо признаться, – производили впечатление. Очевидно, – все-таки сам по себе дар в иных случаях лежит как-то отдельно от всей остальной личности, которая определяет в таких случаях только тематику и тональность.
Лютая, стылая ночь царила на холсте, наивные звезды в ледяном небе вонзались в глаза, как ледяные гвозди, и то же небо с теми же самыми звездами виднелось сквозь окна лишенных крыш, безнадежно мертвых, давно уже остылых руин, а на первом плане, освещенная луной, шествовала Смерть в балахоне с откинутым клобуком и с косой, и полная луна в черном небе, заливавшая холодным светом всю эту картину, сама была как угловатый череп. Блекло-желтый, серовато-белый, черный – видно было, что картину писали без специальных красок, какими-то белилами и подобными же субстанциями – оставляли впечатление совершенной безнадежности, казалось, что и самой Смерти-то на картине тоскливо и уже нечего делать в том краю. И еще ряд картонок в этом роде.
– И сколько, к примеру? – Деловито осведомился Майкл. – Почем просишь?
– Не продается, – затряс патлатой головой хозяин, но потом, видно, засомневался, – или продать?
– Продавайте, Иван Ильич, тут и думать нечего, – солидно порекомендовал Михаил, – дело, – согласен, – не в деньгах, зато чертова уйма народу ваш пейзаж посмотрит, в свете будут знать и помнить, что был такой Иван Ильич, художник огромаднейшего таланта – но скромный, сам себе цены не знавший. Продавайте иностранцу, не сомневайтесь.
– Скажете тоже, – махнул рукой явно польщенный хозяин, – и, к примеру, – сколько?
– Ваша вещь, – пожал плечами Островитянин, – вам и цену назначать.
Помедлив, будто в нерешительности, хозяин зажмурился от собственной наглости и выпалил:
– Двести рублей!
– Так не пойдет, – медленно покачал головой Майкл, – давайте я вам заплачу пятьсот, а вы всем будете говорить, что тысячу.
– Это, значит, так по-вашему, по-иностранному полагается? Вовсе без стыда?
– Мы просто считаем, что он не имеет никакого отношения к делам. Уверяю вас, – так никому не хуже, а если не лучше, то уж, во всяком случае, – удобнее.
– Чудно как-то… А! Была ни была! По рукам, коли так, – и айда обмоем…
В ход пошли помидоры прошлогоднего посола, без всяких признаков порчи, но настолько резкие, злые и соленые, что из глаз вышибало слезу, а в голове англичанина мелькнула мысль, что вот это, пожалуй, может считаться образцом первобытной грубости вкуса, без изысков, без малейшей утонченности и без всяких нюансов, к подобному – не привыкнешь, тут уже необходима какая-никакая, но наследственность.
Что бы там ни говорили всякого рода умники о том, что во всех алкогольных напитках – одно действующее вещество, опьяняют они вовсе на разную стать. Отличалась в этом смысле от всех прочих и здешняя substancia absoluta: по мере увеличения дозы нарастала особая, изнутри идущая замороженность, не сонливость даже, а – Оцепенение, простое и без подтекстов. Гости давно уже молчали, не будучи вполне уверены даже в том, что присутствуют при происходящем, но хозяин, возбужденный хорошей компанией, явно испытывал подъем.
– Вот философы, – говорят, – смысл жизни две тыщи лет ищут, никак не найдут, измудрились все, до драк доходило, – а по-моему все про-осто…, - он выпил, и похлопал по округлому боку банки, – вот он где. А я пос-спорю, што прав, потому что мне они никакими словами ничего не докажут, а я – пожалста! Хоть кому! Пусть все приходют, – я ф-фсем докажу, потому как на себе убедятся. По честности любой мужик признает, что когда оно есть – почти што ничего больше не надо… Ну, по молодости, когда еще играет, – куда ни шло, а потом – все-о, шабаш! Потому что, – вот он, смысел-то, и ясен без всяких слов.
– Это что ж, – и жить только для того, чтоб выпить?
Иван Ильич в явном изумлении выпучил на него глаза:
