– Вы будете смеяться, но я долго пытался сформулировать свои впечатления и в конце пришел к парадоксальному выводу. Больше всего это напоминает примерно четверть миллиона своих, самое начало нового народа. Дело в том, что я уже несколько раз от совершенно разных людей слышал за сегодняшний день один и тот же новый термин: "Люди Договора". Они называют себя так, чтобы отличить от всех прочих. Это, знаете ли, напоминает кое-что. Вызывает исторические ассоциации, – и, как бы это поточнее, – вряд ли вполне случайно. Поверьте, я разбираюсь в таких вещах.
– Специалист по грузовикам "Магирус".
– Вот именно, скотовод. Тут-то как раз все свои, – начиная от русских и кончая корейцами, японцами, и тем юным фольксдойче.
– У вас, надо сказать, и впрямь чутье. – С явным уважением протянул скотовод. – Или попросту запали? Не замечал вас в голубизне.
– Для того, чтобы воспылать нежными чувствами к этому отроку, нужно быть не то, что мазохистом, а прямо-таки самоубийцей. Больше всего этот нежный отрок, этот очаровательный цыпленочек напоминает Зигфрида в молодости.
– Скулы подкачали. Скорее, – все-таки Микулу Селяниновича.
– И не говорите, – поддакнул Майкл, – совершенно жуткое создание. И, главное, сам не отдает себе в этом отчета. Страшно подумать, во что превратится хотя бы годам к двадцати.
– В чудовище. – Пожал плечами Михаил. – Но это по нашим с вами вырожденческим меркам. На самом деле, – просто-напросто в Силу. Настолько чистое ее воплощение, насколько это вообще возможно.
– Практически, – Островитянин усмехнулся настолько криво и мимолетно, что усмешку можно было спутать с нервным тиком, дернувшим его правую щеку, – если отбросить вашу Толкиеновскую терминологию, – это обозначает "вождь". Всех этих моторизованных мальчиков, по сравнению с которыми эсэсовские самокатчики просто отдыхают. Всех этих многочадных отцов и многодетных матерей, из которых каждый распоряжается мегаваттными мощностями. Всех этих пилотов-любителей с таким парком всевозможно-всяческого летающего железа, что впору вполне приличной стране. Многие пилотируют?
– Треть. А из молодежи, почитай, все. Кто что, понятное дело…
– Почему-то я так и думал. Так вот, когда, лет через десять, кто-нибудь, вовсе не обязательно тот самый ариец со скулами, укажет всему этому какую-нибудь цель, – они будут заодно. Очень даже своими друг другу, а вовсе не порознь, как это мне доказывал давеча один занудный всезнайка.
– Ну, – это еще не весь Советский Союз.
– Безусловно. Но, видите ли, меня не оставляют опасения, что может хватить и этого. Только поймите меня правильно.
– Неизбывное человеческое качество – проникаться. Что видел сам, лично, то и считать наиболее важным. БЖЗ он не видел, и поэтому не боится.
– Слава богу, что не видел. Мне и этого достаточно.
– О! Что я слышу? Вам – и вдруг достаточно информации? Теперь я чувствую, что и впрямь повеяло германским духом. Прямо-таки Гете: "Остановись, мгновенье!" – не напомните, что вслед за этими словами содеялось с Фаустом? Не боитесь?
– Это не то слово. Я постоянно пребываю в самой откровенной, позорной панике, причем настолько долго, что уже привык.
– Это ты – долго? Да ты понятия не имеешь, что это такое – "долго"! До-олго он! Подружке своей будешь рассказывать!
– Какой из?
– Шалунишка, – Михаил погрозил ему пальцем, – впрочем, можете рассказывать всем. Хороший рассказ только выигрывает от повторения. Но только ты ошибаешься. На самом деле ты еще и понятия не имеешь, что такое – настоящая паника. И каково оно – истинное смятение. Гарантирую – не хватит никакой привычки.
– Это надо понимать так, что меня в самое ближайшее время… просветят в этом вопросе?
– Звериное чутье. Чувствуется моя школа. Так что непременно, и самым подробным образом. Все, что было до сих пор, смело можете считать своего рода прелюдией к грандиозному финалу. Несколько затянувшейся, не спорю, – но это исключительно из-за очень низкого исходного уровня подготовки.
– Я не устаю удивляться вам, Михаил. – Говоря по возможности беспечным тоном, Островитянин почувствовал вдруг, что мурашки пробежали по спине, а щеки – вдруг как будто замерзли. – Только это мне начинает казаться, что я понимаю, когда вы говорите всерьез, как вы тут же вновь и вновь ставите меня в тупик…
– А я когда-нибудь говорил с вами вполне всерьез? Или, наоборот, – откровенно шутил? Я не настолько беспечен, герр Кляйнмихель. Но совесть моя чиста: при всем при том я ни разу вам не врал. И не говорил полуправды. Это все – для несерьезных контрагентов. Для таких, как вы, – только правду, всю правду полностью и ничего, кроме правды. Более того, – если соискатель не готов воспринять эту самую вожделенную правду в полном объеме, – подготовить его. Добиться, так сказать, стопроцентного усвоения материала. У такого рода игры, – поверьте, – совершенно особый, ни с чем не сравнимый вкус.
– Цель – достигнута?
– Я считаю, что да. Остался только небольшой практикум. Своего рода экзамен по вождению.
– Чего именно?
