Этот бездельник Генрих и здесь показал все свое легкомыслие, несмотря на наставления отца. Вернувшись в столицу, Генрих опять начнет свой беспутный образ жизни, будущая теща может узнать каким-нибудь образом о похождениях намеченного зятя, и тогда всему конец! Сколько ни внушал тайный советник своему сыну, какое блестящее будущее ждет его, если он женится на Кетти, на него ничего не действовало; он не переставал твердить, что ему противно «супружеское иго». Все знакомые недоумевали, как случилось, что у такого рассудительного, образцового сановника такой сын! Можно было с уверенностью сказать, что Генрих никогда не дослужится до чина тайного советника, не пойдет по стопам отца! Какое было бы счастье для старого Кронека иметь сыном Гвидо Гельмара! Тайный советник часто думал об этом и глубоко вздыхал при мысли о несправедливости судьбы.
За полчаса до отъезда все снова собрались в гостиной. Генрих и на этот раз проявил свою бессердечность, так как, несмотря на разлуку, шутил и смеялся с Кетти, выказывавшей почти полное равнодушие к отъезду гостей.
Возле кресла Эвелины стояли старый Кронек и Гвидо Гельмар. Тайный советник был серьезен и грустен. На этот раз, он забыл о каких бы то ни было расчетах и весь был поглощен мыслью, что больше никогда не увидит своей молодой родственницы. Она, наверно, не доживет до будущего лета, когда предполагалось увидеться вновь. Достаточно было взглянуть на лицо Эвелины, чтобы понять, что дни ее сочтены. Она была бледнее обычного; ее глаза были заплаканы; видно было, что она сильно страдает, хотя и уверяла, что чувствует себя хорошо, только провела бессонную ночь и потому кажется больной.
Гельмар с большим удовольствием видел следы слез на лице Эвелины и приписывал их на свой счет. Отказ молодой женщины нисколько не обескуражил его. Он был убежден, что Эвелина любит его, и не приняла его предложения лишь потому, что высоко ставит его талант и боится, как бы последний не пострадал от женитьбы поэта на больной женщине. Для Эвелины было дороже счастье Гвидо, чем собственное, поэтому «увядающая роза» отвернулась от «солнечного луча». Однако Гельмар не думал отступать от своего намерения и теперь торжественно заявил, что вернется через несколько месяцев обратно в эти «милые для него края» и пробудет здесь довольно продолжительное время. К его величайшему удивлению, госпожа Рефельд не проявила особенной радости, услышав эту новость; правда, она слегка улыбнулась, но сейчас же с глубокой грустью посмотрела на Генриха и Кетти, весело болтавших у окна.
Гельмар, конечно, написал хозяйке дома трогательные стихи по случаю отъезда и, прежде чем передать их в руки молодой женщины, счел нужным прочесть вслух. Кетти тоже пожелала послушать новое произведение поэта, один Генрих, по обыкновению, не проявил никакого интереса к таланту своего друга. Увидев в его руках лист почтовой бумаги, он вдруг заявил, что забыл уложить в сундук какую-то вещь и должен пойти в свою комнату.
– Я слышал трогательное послание Гвидо вчера вечером, он читал мне его! – улыбаясь, сказал Генрих.
– Какие глупости! – раздраженно воскликнул тайный советник. – Неужели ты не можешь прослушать такую чудную вещь два раза?
– Оставьте его, – вмешался Гельмар, ласково положив свою руку на руку старика. – Он совершенно равнодушен к поэзии, но в этом не виноват!
– Он, кажется, совершенно равнодушен и к тому, что расстается с нами! – с затаенной горечью заметила Эвелина. – Мне думается, что он не дождется того момента, когда, наконец, подадут экипаж.
Генрих уже давно был за дверью и не слышал слов молодой женщины.
Гвидо начал читать при благоговейном молчании своих слушателей. На глазах у дам появились слезы, даже тайный советник достал из кармана платок и провел им по своим влажным глазам. В заключение и сам автор растрогался до слез.
Генрих, по-видимому, не особенно торопился уложить забытую вещь, так как направился не в свою комнату, а пошел по коридору и открыл дверь в маленький кабинет хозяйки дома, находившийся в конце коридора.
В комнате было лишь одно окно, выходившее в сторону леса, и хотя день был яркий и солнечный, в кабинете был полумрак и прохлада. Небольшая комнатка с мягкими коврами, шелковой мебелью оливкового цвета, такими же занавесками и цветами на окнах производила впечатление необыкновенного уюта. Над кушеткой висел портрет, написанный масляными красками и изображавший прелестного ребенка. Генрих знал эту девочку в белом платьице с короткими, вьющимися волосами, но его взгляд лишь мелькнул по портрету будущей невесты и остановился на маленькой акварели, висевшей под портретом Кетти. Очевидно, эта акварель была написана тогда, когда отец Кетти сделал предложение своей восемнадцатилетней родственнице – Эвелине. Стройная юная девушка вряд ли была лучше двадцатитрехлетней вдовы, только в выражении юного лица не было того страдания, какое было теперь у Эвелины, да темные большие глаза не смотрели безнадежно грустно; напротив, они сверкали молодым весельем и задором.
