— Знаю, я видела, как он выходил. «Мистер Дезерт, я полагаю? Моя дочь уведомила меня о помолвке и о вашем… э-э… положении. Я явился в этой… э-э… связи. Представляете ли вы себе, что произойдёт, когда ваше э-э… поведение на Востоке получит… э-э… огласку? Моя дочь совершеннолетняя, она вправе поступать, как ей заблагорассудится, но все мы горячо любим её, и, я надеюсь, вы согласитесь, что в предвидении таких… э-э… неприятностей вам не подобает… э-э… претендовать сейчас на её руку».
— Слово в слово.
— Что ты ответил?
— Что подумаю. Он совершенно прав.
— Он совершенно неправ. Я уже говорила тебе: «Любовь, — которая боится препятствий, — не любовь». Майкл считает, что ты не должен публиковать «Барса».
— Нет, должен. Мне нужно отвести душу. Когда тебя нет и я остаюсь один, я прямо схожу с ума.
— Знаю! Но, родной мой, те двое будут молчать. Может быть, это и не всплывёт? То, о чём долго не вспоминают, часто совсем забывается. Зачем лезть на рожон?
— Дело не в огласке. Во мне самом живёт проклятый страх, — я боюсь, не струсил ли я. Пусть всё будет известно. Тогда, трус я или не трус, я смогу высоко держать голову. Неужели ты не понимаешь, Динни?
Она понимала. Достаточно взглянуть на его лицо. «Мой долг — чувствовать так же, как чувствует он, что бы я при этом ни думала, — размышляла девушка. — Только таким путём я могу помочь ему и удержать его».
— Я все прекрасно понимаю. Майкл не прав. Мы выдержим эту свистопляску, и наши головы будут «в крови, но подняты высоко»[20]. Что бы ни случилось, душу свою мы в жертву не принесём.
И, вызвав у Дезерта улыбку, Динни села сама и усадила его рядом. Затем, после долгого молчания, открыла глаза и посмотрела на него долгим взглядом, как это умеют делать все женщины.
— Уилфрид, завтра четверг. Ты не будешь возражать, если мы по дороге домой заедем к дяде Эдриену? Он на нашей стороне. А что касается помолвки, то её можно и отрицать, а на деле всё останется как было. До свиданья, любовь моя.
Внизу, в подъезде, когда Динни открывала входную дверь, её окликнул Стэк:
— Прошу прощенья, мисс.
— Да. В чём дело?
— Я давно живу у мистера Дезерта и много о нём думал. Если не ошибаюсь, вы помолвлены с ним, мисс?
— И да, и нет, Стэк. Но я всё же надеюсь выйти за него.
— Понятно, мисс. И, с вашего позволения, очень хорошо сделаете. Мистер Дезерт — джентльмен стремительный, и я полагал, что, если бы мы с вами были, как говорится, заодно, это пошло бы ему на пользу.
— Совершенно согласна. Поэтому я позвонила вам утром.
— Я видел много разных молодых леди, но вы первая, мисс, на ком я желал бы ему жениться. Вот я и взял на себя смелость.
Динни протянула ему руку:
— Я ужасно рада. Это как раз то, чего я хотела, потому что дела плохи и, боюсь, будут ещё хуже.
Стэк вытер руку о штаны, принял руку девушки, и они обменялись горячим рукопожатием.
— Я чувствую, что он что-то задумал, — сказал слуга. — Конечно, не мне судить, но ему не впервой принимать внезапные решения. Вы бы дали мне номера ваших телефонов, — может, я и пригожусь вам обоим.
Динни записала номера.
— Это городской — моего дяди Лоренса Монта, Маунт-стрит; это иногородний — нашего дома в Кондафорде, Оксфордшир. Вы меня обязательно найдёте по одному из них. Бесконечно вам признательна. У меня камень с души свалился.
— И у меня, мисс. Мистер Дезерт может на меня положиться. Я ему хочу только добра. Мистер Дезерт не с каждым уживается, но, по мне, он хорош.
— И по мне, Стэк.
— Не люблю отпускать комплименты, мисс, но, с вашего позволения, скажу, что он счастливчик.
Динни улыбнулась:
— Нет, это я счастливица. До свидания, и ещё раз благодарю.
Обратно с Корк-стрит она не шла, а, так сказать, летела. У неё нашёлся союзник в самом логове льва, соглядатай в дружественном лагере, изменник-доброжелатель! Так, изобретая немыслимые катахрезы, она торопилась обратно к тётке: отец непременно зайдёт туда до возвращения в Кондафорд.
В холле дома Монтов она заметила его старый котелок, который невозможно было спутать с другим, и предусмотрительно сняла шляпу, прежде чем подняться в гостиную. Генерал разговаривал с сестрой, и, когда Динни вошла, оба смолкли. Теперь все замолкали, когда она входила! Спокойно и открыто взглянув на родных, девушка села.
Глаза генерала встретились с её глазами.
— Я был у мистера Дезерта, Динни.
— Знаю, дорогой. Он думает. В любом случае мы подождём, пока все не станет известно.
Генерал неловко поднялся.
— И, если тебе от этого станет легче, формально мы не помолвлены.
Генерал слегка поклонился, и Динни повернулась к тётке, которая обмахивала раскрасневшееся лицо куском фиолетовой промокательной бумаги.
Наступило молчание. Затем генерал спросил:
— Когда ты едешь в Липпингхолл, Эм?
— На будущей неделе, — ответила леди Монт. — А может быть, через две? Лоренс знает. Я показываю двух садовников на цветочной выставке в Челси. Босуэла и Джонсона, Динни.
— Как! Они все ещё держатся за вас?
— Крепче, чем раньше. Кон, вам нужно завести у себя анемии… Нет, не то слово. Ну, знаешь, такие яркие.
— Анемоны, тётя.
— Очаровательные цветы. Для них нужна глина.
