Он уехал, и она опять осталась одна. Постояв немного, она принялась распаковывать коробки — и в одно мгновение перенеслась вновь в Париж, ибо её темноватая тесная комнатка превратилась в настоящий сад, заваленная ворохом цветов — тёмно-красные бархатистые розы, нежно-белые лилии, охапки розовых и жёлтых гвоздик, снопы гладиолусов, готовых распуститься, взорвавшись всеми цветами от густо-пурпурного до бледно-лимонного. Тут были азалии цвета сёмги, белые и алые, герань, букеты душистых фрезий, а также пышный, больше фута в поперечнике, пук фиалок с четырьмя белыми гардениями в середине.
В какой-то миг квартирка превратилась в прилавок Цветочного Рынка Марш-о-Флёр; тугие, гладкие лепестки ещё блестели каплями влаги.
Что помогло этому чудесному, целительному дару прибыть в миг её глубочайшего отчаяния — совпадение или какое-то волшебное предвидение? Она заметила в цветах карточки, достала их и принялась читать. Здесь были приветствия, любовь и хорошие новости.
(это — с фиалками)
И наконец:
У миссис Харрис задрожали колени, она села прямо на пол, и тугие, гладкие, прохладные лепестки тяжёлых ароматных роз мадам Кольбер коснулись её щеки. Её глаза вновь наполнились слезами, но теперь её переполняли чудесные воспоминания, вызванные письмами друзей и затопившими комнату ароматами цветов.
Она вновь видела перед собой чуткую, женственную мадам Кольбер с аккуратно причесанными темными блестящими волосами и гладкой кожей, прелестную смеющуюся Наташу, и серьезного, даже немного мрачного блондина со шрамом — мсье Фовеля, за один вечер превратившегося из арифмометра во влюбленного мальчишку.
Воспоминания мелькали, как кинокадры: сосредоточенные лица портних, стоящих подле неё на коленях с булавками во рту; мягкий серый ковёр под ногами; тонкий, волнующий аромат, царящий в Доме Кристиана Диора… Вновь послышалось жужжание разодетой публики в салоне, и миссис Харрис снова была там, и модели — одна красивее другой — выходили в прекрасных платьях, костюмах, ансамблях, и вились, и тяжело покачивались меха, и девушки скользили по ковру — три шага и поворот, три шага и поворот, потом сбрасывали шубку, накидку или манто из норки или куницы, элегантно волоча их за собой по серому ковру; сбрасывали жакет, — и, тряхнув головой и в последний раз повернувшись, исчезали, уступая место следующей красавице.
А потом она оказалась в лабиринте примерочных кабинок, в удивительном женском мире, полном шороха шёлка и бархата, ароматов дорогих духов клиентов, мягких голосов экспертов отдела продаж и портних — точь-в-точь гудение улья; и шёпота из соседних кабинок, и приглушённого смеха.
А ещё потом она вновь сидела под невероятно синим небом среди буйства красок Цветочного Рынка, окружённая созданиями ещё более искусного модельера — Природы, издающими аромат собственных духов; а рядом с ней сидел приятный пожилой джентльмен, который понял её и обращался с ней как с равной.
И она вспомнила выражение лиц Фовеля и Наташи, когда те обняли её в ресторане «Пре Каталан»; и лицо мадам Кольбер, которая обняла её тогда на прощанье и шепнула —
Думая о мадам Кольбер, миссис Харрис вспомнила, сколько эта француженка сделала, чтобы помочь ей осуществить свою тщеславную и бессмысленную мечту о платье от Диора. Если бы не она, не её остроумный план — платье так и не попало бы в Англию. Кстати, подумала миссис Харрис, платье ещё можно починить. Стоит написать мадам Кольбер, и та пришлет ей бархатную вставку с бусами, такую же, как та, которую уничтожил огонь. Хорошая портниха, конечно, сумеет вставить её так, что платье вновь станет как новое. Но будет ли оно
