Наконец-то я добралась до Дома. Ощущения смерти, что посещали меня в бреду, не подтвердились. Я сумела доказать болезни обратное…
…Я медленно окидываю взглядом открытые ворота, забор и сам Дом в глубине двора. Скорее всего, Николас не ждёт меня. Тем лучше. Теперь надо незаметно войти.
Во дворе никого нет. Я инстинктивно оборачиваюсь — нет, ворота и не думают закрываться, они по-прежнему гостеприимно распахнуты.
Я медленно поднимаюсь на крыльцо, но ещё медленнее поворачиваю дверную ручку. К моему удивлению, дверь легко, без скрипа открывается, но это, скорее всего случайность.
В прихожей царит приятный полумрак. Я замираю и внимательно прислушиваюсь. В Доме стоит удивительная тишина. Ни единого шороха, ни звука, которые бы указывали на какие-либо признаки жизни.
Я аккуратно кладу сумку в угол прихожей и начинаю раздеваться. Сегодня я должна появиться перед Ником в том виде, в каком он в первый раз увидел меня три недели назад. На мне должен быть лишь голубой газовый шарф. Если этого окажется недостаточно, содержимое маленькой сумочки поможет довести задуманное до конца.
Всё!
Я готова!
Ещё раз, глубоко вдохнув, я тихо, стараясь не шуметь, выпускаю воздух. Уходящая Ночью не должна выглядеть взволнованной и возбуждённой.
Бедный, бедный, доверчивый Ник! Сейчас я увижу тебя!
Я подхожу к дверям в гостиную и останавливаюсь у порога. Сердце бешено колотится, мне необходимо успокоиться. Ник находится там, я знаю. Я должна предстать перед ним с ясной, холодной головой и не менее холодным сердцем.
Пульс постепенно замедляется. Мысленно сосчитав до двадцати, я переступаю порог гостиной. Здесь ничего не изменилось — та же обстановка, также размеренно и неторопливо потрескивают в камине дрова…
Перед камином стоят два кресла, из-за спинки того, что слева поднимается струйка табачного дыма. Николас дома, как я и предполагала. Он сидит у камина и снова о чём-то размышляет.
Может, вспоминает меня.
Может, сожалеет, что так случилось.
Я уверена, Николас не знает, что я нахожусь у него за спиной. Пора начинать. Как истинный актёр, Николас, ты должен достойно оценить моё представление.
Я задерживаю дыхание перед монологом, но не успеваю ничего сказать. Правое кресло разворачивается, и я чувствую, как у меня начинают дрожать колени.
Потому что в этом кресле сижу я САМА. Обнажённая, закутанная в полупрозрачный шарф голубого цвета. Все совпадает до мелочей.
Левое кресло совершает медленный поворот. В нем, как я и предполагала, находится Николас. Почему-то сегодня он в очках, странно, я никогда раньше не видела, чтобы Николас носил очки…
Он печально улыбается, медленно их снимает и долго смотрит на меня уставшим взглядом карих, с зелёными крапинками, глаз. Сигарета тлеет в его руке, и дым тонкой струйкой уходит вверх, словно напоминает, что нельзя обрести то, чем раньше никогда не владел.
Печальная улыбка угасает.
Николас вздыхает.
— Здравствуй, моя милая, дорогая Джина, — тихо произносит он.
Скорее всего, меня всё-таки зовут Джина, потому что я давно ею стала. Я говорю и буду говорить о ней в третьем лице и в прошедшем времени, потому что Джина — мой реальный скелет в шкафу…
Сейчас, когда я пишу эти строки, я в очередной раз вспоминаю, насколько великодушно поступил Николас.
Безусловно, она виновата.
Виновата в том, что посягнула на ТО, ЧТО ей никогда не принадлежало.
Виновата в том, что посягнула на ТОГО, КТО ей никогда не принадлежал.
Теперь я осталась одна. Я вновь нахожусь в серой комнате, сижу за столом и продолжаю вести дневник. Точнее, уже заканчиваю, потому что эта запись будет последней. Писать больше не о чем, но я должна это сделать. Хотя бы для того, чтобы облегчить душу.
Это она пришла к нему два года назад, в тот момент, когда он приехал в Дом, страдая от невыносимого одиночества.
Это она два года назад сказала, что это — их последняя встреча.
